Александр Зорич
Полный котелок патронов
     
S.T.A.L.K.E.R. – 65
     

     
Аннотация:
     Сколько говорилось о том, что Чернобыльскую Зону Отчуждения надо уничтожить! Сколько планов строили военные! Но все срывалось. Однако в один прекрасный день все изменилось. Командование вооруженными силами ООН в районе Зоны получает полковник Буянов, и бронетехника входит в Зону…Но Зона готова к войне! Мощнейшие Выбросы парализуют войсковую операцию. И тогда последним шансом военных на успех становятся неразлучные друзья сталкеры Тополь и Комбат. Им предстоит вести вооруженную до зубов армейскую разведгруппу в самое сердце Зоны, в эпицентр Выбросов, на ЧАЭС.
     
Александр Зорич
Полный котелок патронов
     
     Посвящаю эту книгу городу-герою Москве и моему второму миллиону долларов
     
Пролог 
     
     — Вольно! — гаркнул полковник Буянов, окинув плац суровым, но справедливым отеческим взором.
     Восемьсот чудо-богатырей — боевой состав отдельного миротворческого полка «Знамя дружбы», — отработав команду, оживленно всколыхнулись. Полковника Буянова они видели впервые, но много о нем слышали. В основном плохого и очень плохого: подносит в бороду, скандалит, дерет три шкуры с сержантского и офицерского состава.
     Полковник Буянов тем временем продолжал:
     — Есть мнение, что пришла пора кое-что подправить в нашей ёкарной консерватории, — в задних рядах прокатился смешок. «Консерваторией» полк «Знамя дружбы» раньше никто не называл. Вот «борделем», «шарашкой», «болотом» — это пожалуйста. — Что именно подправить, спросите вы? А я вам скажу! Вместо хаоса под названием «Зона» мы сделаем порядок под названием… — Полковник Буянов замялся, как бы подбирая словцо позабористей. — Без названия. Просто порядок — и все.
     Офицерский состав навострил уши. Это что же получается, Зону решено ликвидировать? Или как понимать это: «Сделаем из хаоса порядок»? Но спросить напрямую никто не решался. Дозволения ведь никто не давал. Армия — она на то и армия, чтобы говорить только после того, как тебе разрешат.
     Выдержав паузу, чтобы насладиться произведенным эффектом, Буянов продолжал:
     — А чтобы сделать из хаоса порядок, всем вам, воины, придется крепко попотеть…
     С этими словами полковник приосанился, упер кулаки в бока, набрал в легкие воздуха и загремел уже во всю мощь своего командирского голоса:
     — Итак, слушайте распоряжение по части! Полк переводится на положение боевой готовности номер один. Поскольку вы тут в своем болоте уже начали забывать азы устава гарнизонной службы, напомню, что «готовность номер один» означает полное прекращение всех действующих отпусков, запрет увольнительных, отмену культмассовых мероприятий и прочий геморрой для солдата. Также приказываю: инвентаризировать всю матчасть и привести в полностью боеготовое состояние не менее семидесяти процентов боевой техники…
     «Ох-ты-ж-бл… — печально вздохнул и хрустнул суставами при словах „полностью боеготовое состояние“ майор Татарчик, зампотех полка. — Да у нас такой боеготовности по технике не было даже в тот день, когда полк сформировали! Семьдесят процентов! Шутка сказать!»
     «Бл-лин! Значит, субботняя дискотека в Чернобыле-7 отменяется! Эх, так и не узнает эта Людка, как сильно я ее люблю», — досадливо поморщился рядовой Герсёнок.
     Мысли, очень похожие на мысли рядового Герсёнка, посетили значительное число бойцов. Разве что женские имена различались. Где у Герсёнка была Людка, у других томно вздыхали Кристины, Наталки и Танюхи.
     Но имелись и те, кто словам полковника обрадовался.
     Самбист-разрядник ефрейтор Тихвинский давно тосковал по настоящему делу и, главное, вкрай задолбался учить этих салабонов «приемчикам» и прочей рукопашке. В конце концов, не за этим он продлевал контракт с родной российской армией, чтобы день за днем кормить комаров и выслушивать байки о том, как якобы сказочно обогащаются сталкеры, которые ходят в Зону. Мол, у каждой отмычки после трех рейдов уже новый «мерин», а у бывалых так и вообще пентхаузы — у кого на Крещатике, а у кого и на Чистых прудах…
     Кроме Тихвинского радовался также лейтенант Чепраков. Полковник Буянов сказал, что накрылись увольнительные? С точки зрения Чепракова это было здорово. Поскольку в свою увольнительную он собирался к зубному, латать дыру в коренном зубе.
     Стоматологов Чепраков, как и все прогрессивное человечество, люто ненавидел с детства, а от одного вида бормашины сразу же терял сознание! Между тем зуб болел не так уж сильно, временами и вовсе не болел, то есть вроде как обещал вылечиться самостоятельно, ведь всем известно, что так иногда бывает… Короче, да здравствует боевая готовность номер один!
     Ну а подполковник Октябрев радовался Буянову лично, вне зависимости от заявленной программы развлечений: Витьку он знал еще с училища. Парень он был крутого нрава, драчун страшный и охальник, но в душе добрый и справедливый. При таком и по службе можно продвинуться, и Отечеству принести пользу немалую. Не говоря уже о том, что наконец в орбите Октябрева нарисовался человек, с которым можно было по-настоящему душевно тяпнуть пятизвездочного!
     Ну а сержант Юсов… Сержант Юсов радовался без всякой причины.
     
     У окна штабного кабинета стояли двое: полковник Буянов и подполковник Октябрев.
     За огромным столом с подробнейшей картой Чернобыльской Зоны Отчуждения сидели еще двое: майор Филиппов, начальник разведки полка, и капитан Никитин, исполняющий обязанности начальника оперотдела штаба. Исполнял он эти обязанности взамен майора Самойлова, которого десять дней назад на глазах у целой роты французского Иностранного Легиона сожрал на Речном Кордоне рак-гороскоп.
     — Смотрю, твои забегали, — одобрительно осклабившись, кивнул Буянов, разумея происходящее за окном.
     Там вся вторая рота в полном составе тюнинговала своих боевых коней — тяжелые бронетранспортеры БТР-100.
     Бойцы расконсервировали полученные со склада сверхчувствительные детекторы аномалий, разработанные специально для бронетехники. Поисковый орган каждого детектора имел вид пятиметровой металлической дуги, которая на специальных кронштейнах и растяжках вывешивалась перед носовой частью бронеединицы.
     Одни бойцы называли детекторы «серпами», другие — «бородой», но, как часто бывает, прижилось неточное слово «трал» — по аналогии с танковым минным тралом. Хотя, конечно, детектор не мог аномалии «вытралить» — он их только обнаруживал, а специальный компьютер, чьи терминалы монтировались перед водителем и командиром БТРа, рисовал по его данным картину аномалий, позволяя заранее получать информацию о зыбях, гравиконцентратах и трамплинах. Все эти аномалии могли достигать такой мощности, что представляли опасность не только для людей, но даже и для танков!
     Кроме установки «тралов», бойцы были заняты еще много чем. Кто под бдительным сержантским оком приваривал к башне дополнительный кронштейн под гранатомет АГС-30, кто обновлял аккумуляторы, кто чистил ствол 20-мм автоматической пушки…
     Ну а два вольнонаемных техника с ближайшего автосервиса дополняли штатные прожектора бронетранспортеров батареями навороченных галогенок. Ученые с Янтаря, совсем недавно обогатившиеся свежими данными, уверяли, что многие мутанты слепнут от света именно такого спектра.
     — Забегали, конечно! Потому что тебя, Витек, забоялись, — отвечал Октябрев. — От тебя жареным мясом за километр пахнет.
     — В смысле шашлыком? — недопонял Буянов.
     — По правде говоря, человечиной! — подмигнул ему Октябрев.
     Буянов засмеялся — шутка ему понравилась.
     Да и была в этой шутке изрядная доля правды. Всего-то месяц назад Буянов стоял на берегу африканского озера Танганьика, а на отмели перед ним в рядок шипели и шкварчали две свежесбитые «Супер Пумы». И ох как разило оттуда жареной человечиной!
     На «Супер Пумах», десантных вертолетах французского производства, спецназ диктатора Мгембе пытался прорваться на русский алюминиевый комбинат АЛА-4 — расположенный номинально уже в другом государстве, но кто и когда уважал в Африке чужие государственные границы?
     Тогда «Супер Пумы» со спецназом не прошли. Из засады, организованной полковником Буяновым лично, по ним ударили в двенадцать стволов самоходные зенитные артустановки: пара «Шилок» и пара «Тунгусок».
     Все прошло очень удачно и закончилось быстро. А почему? Потому что наставляемый Буяновым директор алюминиевого комбината, господин Шувалов, никогда не жалел золотых таньга на подкуп черных осведомителей, которые при дворе диктатора Мгембе просто-таки кишмя кишели…
     Нужно сказать, в карьере полковника Буянова это был рядовой, особо ничем не примечательный эпизод. А среди примечательных числилось спасение от пиратов российского круизного лайнера в Зондском архипелаге, захват лидера венесуэльских сепаратистов по заказу тамошнего правительства (за эту операцию Буянову пожаловали роскошную виллу в Каракасе, на которой он, однако, так и не удосужился побывать), а также блистательная победа в молниеносной, но кровавой войне Верхнего Чада с Центрально-Сахарской Республикой.
     Сладкие воспоминания полковника Буянова были прерваны капитаном Никитиным.
     — Можно вопрос, Виктор Андреевич? — спросил капитан.
     — Ну, — в свойственной себе лаконичной манере поощрил его Буянов.
     — Вы это насчет Чернобыльской Зоны Отчуждения… серьезно?
     — В смысле?
     — Ну, вы на общем построении полка говорили… Мол, мы должны положить конец хаосу. Устроить порядок. То есть… уничтожить Зону? Это не шутка? Точнее, я хотел сказать, вы говорили о чем-то достижимом, ну то есть о чем-то, что нам предстоит достичь, или о некотором, так сказать, идеале? — по всему было видно, что капитан Никитин сильно волнуется.
     — Это, товарищ капитан, совершенно секретная информация, — без тени улыбки ответил полковник. — Но с вами, как с начальником оперотдела, мне рано или поздно придется ею поделиться. Вам же все-таки планировать операцию. Все детали выверять.
     — Вот именно, — побледнев еще больше, кивнул Никитин.
     — Но прежде чем я отвечу на ваш вопрос, мне хотелось бы заслушать нашего разведчика номер один, товарища… Филиппова, если не ошибаюсь?.. — в ответ на вопросительный взгляд полковника майор кивнул. — Товарища Филиппова об оценке войск наших потенциальных союзников, — завершил фразу Буянов.
     Филиппов был сухопарым высоким человеком лет сорока пяти с узким совестливым лицом постаревшего умника-отличника. Он сильно сутулился. Но Буянова это не смущало. Он знал: именно сутулость почему-то отличает многих хороших разведчиков.
     Филиппов встал, хрустнул костяшками пальцев и заговорил — быстро, бесстрастно:
     — В состав сил UNFORFOZIS по состоянию на первое мая сего года входят шесть национальных формирований и одно интернациональное… Если так можно выразиться о французском Иностранном Легионе. Национальные формирования: хорватский моторизованный батальон, немецкий сводный полк в составе двух воздушно-десантных рот и легкопехотного батальона, турецкий пехотный полк, наш родной, российский полк, украинский вертолетный полк и парагвайцы, едрить их за ногу… извините, — было видно, что по мере рассказа майор Филиппов потихоньку раскрепощается.
     — С них и начинайте, с парагвайцев этих, — попросил Буянов.
     — Слушаюсь. По бумаге их — два батальона, пятьсот двадцать человек. Фактически едва наберется триста. Под любыми предлогами эти черти бегут домой. Болеют, симулируют, все время у них дома то похороны, то жена рожает, то сестра… Будто без них в Парагвае никак не родить! Короче, на первый взгляд батальоны эти полный мусор. Но из пребывающих на Периметре трех сотен человек сорок настоящих бойцов наскребется. Это, как легко догадаться, разведывательный взвод и взвод снайперов. Под нашим руководством запрыгают как миленькие! Также, из очевидных достоинств парагвайского контингента — повара у них очень хорошие.
     — Повара хорошие это здорово! Люблю все эти ихние блюда… Жареные морские свинки… цыплята по-креольски… пунши… Эх! Пальчики оближешь! На каком языке они хоть говорят там? На португальском?
     — Нет, товарищ полковник. На испанском и гуарани, — ответил Филиппов.
     — Ну гуарани, понятно, с пляжа, — отмахнулся Буянов. — А переводчик с испанского у тебя ведь в разведроте есть?
     — Есть, — кивнул Филиппов. — Но насчет гуарани вы, товарищ полковник, погорячились. В парагвайском разведвзводе самые дельные ребята как раз из индейцев. Среди снайперов тоже. По-испански они очень слабо бельмесают. На уровне «Я есть студент, моя папа вождь, меня звать Умелый Бобер».
     — И что делать? Где брать этих гуараней? В смысле переводчиков с нашего на ихний?
     — В институте военных переводчиков есть любые кадры. Включая и таких, которые переводят с языка народности айну на язык берберов. Я уже послал запрос. Обещали завтра прислать специалиста.
     — Дельно. — Буянов был приятно удивлен. — Что ж, тогда продолжаем наш виртуальный смотр.
     — Сразу хотел внести ясность с французским Иностранным Легионом. Их продержали и, с моей точки зрения ошибочно продержали, два года на Речном Кордоне. То есть на самом опасном участке Периметра…
     — Почему самом опасном? — перебил Буянов. — Там же целый укрепрайон выстроен, созданы очень высокие плотности огневого поражения… Я не прав?
     — Все так, товарищ полковник. Укрепрайон, плотности… Но они потому и созданы, что Речной Кордон является единственным участком Периметра, который находится внутри Периметра. Иными словами, это передовой рубеж, созданный по левому берегу реки Припять, чтобы воспрепятствовать свободному перетеканию мутантов из центральных аномальных областей, близких непосредственно к бывшей Чернобыльской атомной электростанции, в направлении наиболее политически важного, нацеленного на Киев юго-восточного фаса Зоны. Соответственно, в тяжелых условиях последних лет, когда аномальные Выбросы стали особенно сильны, когда появились новые виды мутантов, удержание Речного Кордона представляет собой тяжелую тактическую и логистическую задачу.
     — Прошу вас, товарищ майор, короче и доступнее. У нас мало времени.
     — Короче и доступнее: легионеры на Речном Кордоне совсем озверели. Потери у них — адские. Моральный климат — за гранью. Пьянство и вовсе за порок не считается. Фиксировали среди них и клептоманию, и пироманию, и, извините, половые извращения…
     — Неужели и впрямь все так плохо у них на Речном Кордоне? — Буянов нахмурился.
     — И даже хуже, — кивнул Филиппов. — А мораль из этого такая: легионеры — ребята опытные, ко всему привычные, обстрелянные. Но они сейчас как перетянутая струна: ненадежные и непредсказуемые.
     — Плохо. Ожидал более высокой оценки подразделений Легиона.
     — Теперь турки и хорваты. Хотя лично мне хорваты не симпатичны, а турки симпатичны, уж очень я на лыжах в Бурсе кататься люблю, я должен признать, что ценность наличествующих турецких частей близка к нулю. В последнее десятилетие все по-настоящему боеспособные войска Турция держит в Курдистане, который, как вы знаете, не сильно лучше нашей Зоны, только на границе с Ираком…
     — …И в сто раз больше! — наставительно подняв палец, ввернул Октябрев.
     — И в сто раз больше как минимум, — согласился Филиппов. — Вот в Курдистане весь серьезный турецкий спецназ и воюет. А к нам турки, — продолжал он, обращаясь к Буянову, — отбирали бойцов исключительно по языковому признаку.
     — Это еще что такое? У кого язык длиннее? — насторожился Буянов.
     — Тех, кто русский язык понимает! Публика эта, как вы, наверное, догадываетесь, своеобразная — кто до армии таксистом работал при отеле, кто аниматором, кто продавцом…
     — Могу себе представить, — скривился Буянов. — «Саша-Наташа! Сюда! Кожа-дубленки здесь!»
     — Вроде того, да. Дисциплина у них, конечно, неплохая. И внешний вид тоже такой… правильный… боевой. Здоровые кабаны, лощеные. Кебаб кушают хорошо, три раза в день… Но в реальном деле они — чистая обуза.
     — Я так и думал, — кивнул Буянов. — А хорваты?
     — То же самое что турки, только католики.
     — Понял, проехали. Осталась, значит, наша гвардия — хохлы на вертушках и бундесы… на чем, кстати, у вас тут бундесы?
     — Да на своих аэротранспортабельных тарантасах. Кто на «Визелях», кто на «Фухсах»… А кто и на «Лухсах»…
     — Вы сказали, десантуры у бундесов две роты? — уточнил Буянов.
     — И батальон пехотный, легкий, — добавил начальник разведки. — Причем комплектность у них впечатляющая — девяносто два процента. Ну а тарантасов… — в этом месте капитан впервые заглянул в свой ПДА, — тарантасов у них… совокупно ходовых пятьдесят две штуки.
     — Ну-у, бундесы это бундесы, — уклончиво сказал Буянов. В душе он был германофилом, но всегда стеснялся этого. — А сколько украинских бортов на крыле?
     — Две дюжины боевых и одиннадцать транспортных.
     — Непривычная асимметрия для миротворцев, — удивился Буянов. — Обычно транспортных и многоцелевых всегда больше. А тут наоборот.
     — Непривычная, но объяснимая. Им восстановление боевой численности до штатной в начале года пробашлял через ооновские структуры скандально известный канадский миллиардер Севарен. Это было что-то вроде очередной благопристойной взятки украинскому правительству, которое ему в свое время подмахнуло бумаги на строительство внутри Зоны какой-то, что ли, дачи или исследовательского центра, хрен разберешь… А транспортные эскадрильи украинского авиаполка находятся в своем средневзвешенном состоянии. Несут потери. Ремонтируются. Отправляют машины на заводское восстановление. Кое-что им перепадает из наших нестроевых эскадрилий. Но все равно убыль машин значительная, компенсировать ее некому и нечем. Разве что попытаться Севарена снова подоить.
     — А почему бы и не подоить? — с живым интересом осведомился Буянов.
     — Да странный он какой-то. Чтоб не сказать сумасшедший. То у него летающая пирамида по объекту рассекает, то студнем полдачи ему затопит…
     — Чем?
     — Студнем, ведьминым. Аномальное вещество такое в Зоне есть. Пожирает и органику, и неорганику похлеще «царской водки».
     — Свят-свят-свят. — Буянов шутейно отмахнулся, как бы испугавшись.
     — Итак, подытожу сказанное. Мы можем использовать в активных наступательных действиях полторы тысячи бойцов, сто восемьдесят единиц бронетехники, девяносто ствольных артсистем калибра семьдесят шесть миллиметров и выше, двадцать четыре реактивных системы залпового огня, четыре тяжелых огнеметных системы и сорок вертолетов, из которых тридцать пять принадлежат украинскому полку, а еще пять — нам.
     Полковник Буянов долго молчал, будто суммировал и умножал в уме. Наконец он резюмировал:
     — Не так чтобы очень богато, — вздохнул он. — Но, с другой стороны, когда я геройствовал в Южной Сахаре, в иной день мы могли поднять только одну пару латаных-перелатаных Ка-52, а на штурм главного укрепрайона повстанцев я лично под расписку одалживал у охраны русского посольства бронетранспортеры числом три… Но, братцы, когда я всю эту скромную мощь направлял на врага, то чувствовал себя по молодости лет не менее чем маршалом Коневым на Берлинском направлении…
     Присутствующие заулыбались. Всем троим было очевидно, что не так страшен черт, как его малюют, и что с этим самодуром Буяновым можно работать, нужно только приспособиться.
     За окном тем временем стемнело и стало видно зловещее малиново-красное зарево, полыхающее вдали — над Четвертым энергоблоком бушевала обычная для этой поры года мезонная метель.
     
     
Глава 1. Плюс один в донжуанский список Тополя 
     
     Can you feel it, the energy, the heat the energy, the heat?
     «Energy», The Prodigy
     
     Эта история началась в сонное послеобеденное время, когда мне, Владимиру Сергеевичу Пушкареву, более известному в узких сталкерских кругах как Комбат, позвонил на мобильник бармен и скупщик хабара Любомир, гордость вольнолюбивого сербского народа.
     — Володя, ты? — спросил Любомир вместо «здрасьте».
     — Я, — отвечаю, — а ты думал кто? Ты же на мой телефон звонишь, а не на деревню дедушке.
     — Оба моих дедушки горожане. И, между прочим, в пятом колене! — зачем-то обиделся Любомир. Он хоть и говорил по-русски как русский, однако же оттенки некоторых устойчивых выражений от него неумолимо ускользали. Например, про чеховского литературного страдальца Ваньку Жукова, которого истязали селедочной головой и который писал про то душераздирающие письма на трагикомичный адрес «На деревню дедушке», Любомир не подозревал. — И кстати, всякое бывает. Вчера звонил бродяге одному, Палпалычу, тоже на мобильный. А мне из трубки говорят: «Этот телефон больше не принадлежит Палпалычу, мы мобилу за долги у него забрали».
     — Типун тебе на язык, Любомир. Не хотелось бы таких аналогий!
     — Да какие аналогии, Володя? Я просто хотел, чтобы тебе стало понятно!
     — Мне стало понятно, — вздохнул я. — Теперь скажи мне главное: чем обязан?
     — Да Константин твой… — Любомир сделал многозначительную паузу.
     — Костя? Тополь? Что с ним? — Я сразу встревожился, словно стальная пружина во мне распрямилась. Все же три дня Костю не видел — он говорил, что в Киев проветриться съездит. А за три дня в Киеве так можно напроветриваться!
     — Да спит он!
     — Костя? Спит?
     Я посмотрел на свои навороченные часы, за которые Костя Тополь, бывший любовник бывшей жены минигарха, не отличающий турбины от турбийона, отвалил ни много ни мало десять тонн уёв. На часах было шестнадцать тридцать.
     — Рановато, конечно, спать. С другой стороны, это у нас разве теперь наказуемо?
     — Да ненаказуемо, конечно. Просто он у меня за столиком спит! Прямо в баре! Уже второй час. Сейчас народу не слишком много, но через полчаса будет аншлаг — у сталкера Мира день рождения, итить его двести! А Костя твой мало того, что весь столик занимает. Так еще и лежит в позе мертвеца, затраханного до смерти возбужденным по весне контролером!
     — Любомир, дорогой, — начал я с несвойственной мне ласковостью, — я, если честно, не очень понял, в чем тут проблема. Костя, конечно, мой лучший друг, мы с ним напарники со времен гетмана Голопупенька. Но все-таки говорить о нем, что он «мой», как-то, видишь ли, нельзя. Это гей-парадом попахивает потому что. Я что Косте, мамочка? Жена? Спит — и пускай спит! Флаг ему в руки!
     — Ты не понимаешь, Володя! Он спит так… Ну…
     — Любомир, ты что, с перепою? — Я все больше распалялся. — Ты говоришь, Костя спит? Так почему бы тебе, Любомир, не разбудить его, а?!
     — Не горячись, Вова. Я пробовал его будить. Не будится!
     — Так облей его, мать твою, холодной водой из ведра! Сразу встанет, как лист перед травой!
     — Я обливал! Не помогает!
     — Тогда как следует сунь ему в челюгу! Пару раз! Он когда на ринге зарабатывал, и не такое терпел!
     — Вова, ты не понимаешь. Мы с девчонками уже чего только не пробовали. Настя ему виски одеколоном натирала — говорит, в фильме каком-то видела. Повар Дарья Ивановна ему нашатырный спирт под нос совала, Ольчик даже ему пробовала делать… хм… ну что-то вроде искусственного дыхания…
     — И что?
     — И ничего! Ну то есть он дышит. Но не просыпается!
     — Так оттащите его из-за стола в общем зале в какую-нибудь каптерку! И пусть он там проспится — пьянь подзаборная!
     — Мы бы рады, но не получается. Тяжелый он у тебя…
     — Опять «у тебя»?! — взвился я.
     — Ну хорошо. Не «у тебя». Просто тяжелый, как беременный мамонт! Сам у себя!
     — Что есть, то есть, — неохотно согласился я. — Все-таки боксер-фристайлер… Хоть и в отставке. Чемпион Валуев, между прочим, ему приходится родственником по линии отца!
     — Володя, очень тебя прошу, приезжай побыстрее. У меня от телефона уже ухо болит! — взмолился Любомир. — Будем вместе Константина из бара эвакуировать! А то у сталкера Мира такие бедовые гости, что за безопасность спящего Тополя я никак поручиться не смогу!
     
     «Вот так всегда! Только соберешься посвятить себе, любимому, вечер воскресного дня… Потягать гантели, засмотреть кинуху», — вздохнул я, кое-как натягивая джинсы цвета индиго.
     На самом деле — в глубине души — я был даже рад. На гантели не было никаких сил — ни моральных, ни физических. А кинуха в последнее время пошла такая, что не впирает вообще. Как позавчерашнюю жвачку жевал. Ни уму ни сердцу.
     Я лениво шевельнул босой ногой диск с новым голливудским блокбастером «Апокалипсис». Между прочим, лицензионный диск!
     Теперь вопрос: сколько фильмов с названием «Апокалипсис» я уже смотрел? Десять? Двадцать? Сколько раз на экране раскатывали по бревнышку Лос-Анджелес? Нью-Йорк? Сколько раз вирус порождал кровожадных мутантов-зомби? Тысячу? А может, две тысячи?
     И тогда за каким хреном мне смотреть две тысячи первый фильм про всю эту остогребеневшую фигню?! Не говорю уже о том, что зомби — причем зомби трех совершенно разных сортов! — я видел своими глазами безо всякой кинухи.
     Или, может, это у меня уже идут необратимые возрастные изменения и я просто превращаюсь в пенса, недовольного всем на свете? Может, и так.
     В общем, про «испорченный вечер» я сказал все больше для того, чтобы было чем Тополю попенять, когда он проснется на плюшевом диване в моей гостиной, меблированной в фонтанирующем позапрошлым веком стиле ар-деко.
     В полном соответствии с рассказом Любомира Костя дрых, как пшеницу продавши.
     Широко раскинув руки и уткнувшись носом в стол, он шумно, с присвистом, дышал и по-богатырски похрапывал.
     На мои попытки разбудить его Константин не демонстрировал никакой, ну то есть совсем никакой реакции. Конечно, я не пытался подпалить ему кончик носа огоньком зажигалки — он ведь все-таки боксер-фристайлер, как бы чего не вышло. Но все остальные методы мы перепробовали.
     — Это надо же было так напиться! Сколько же он выпил, ты не считал? — спросил я у Любомира.
     — Да не в выпивке дело, Вова, — отвечал тот. — Он пришел совершенно трезвый — я же бармен, такие вещи секу на лету, — уселся за этот вот столик и попросил литровую кружку «Манчестер Крем Стаут». Ну, я налил.
     — Этот ваш «Манчестер Крем Стаут» и быка с ног свалит. Не одобряю, — ворчливо сказал я.
     — Так он литр не осилил! Может, граммов двести-триста. Я кружку забрал, чтобы он ее случайно рукой не смахнул по сонному-то делу! Но она почти полная была! — таращил глаза Любомир.
     Я принюхался. От Кости действительно не пахло.
     О плохом — в смысле о всяких неизвестных нервных болезнях и наркомании — я, конечно, не думал. А думал я о том, как погрузить Костину тушу в салон моего приемистого «ниссана». Но, к счастью, забредшие в «Лейку» сталкеры Куб, Морда и Тельняшкин быстро помогли мне с этим неблагодарным делом.
     Дома я кое-как доволок тушку от крыльца до гостиной. Но чтобы уложить Костю на диван, у меня просто не хватило сил — так и остался он лежать на дивном турецком ковре, подаренном одним кентом из Баку, что набивался ко мне в отмычки.
     Ковер я взял, насчет его предложения сказал, что подумаю. Договорились созвониться, а он пропал.
     Прошло три года — ковер остался жить у меня. А про того кента — помню, он представился Додиком — так никто и не слышал. Небось решил без наставников по Зоне побродить. И добродился…
     Костя вновь заливисто захрапел. И мне ничего не оставалось, как начать смотреть подзаброшенный было «Апокалипсис».
     Посмотрел. Потом посмотрел «Десять лучших футбольных матчей».
     Ну то есть два посмотрел в ускоренной перемотке — на остальные забил. Есть пределы даже моей любви к футболу.
     После футбола дошла очередь до двадцать шестого сезона сериала «Кости». Только не смейтесь, но ничто не успокаивает меня лучше, чем сказки про отважную шестидесятилетнюю тетку-антрополога, которая расследует убийства, дотошно изучая несвежие трупачки в поисках улик, и ее престарелого напарника-фэбээровца, лысого и сентиментального, как тюлень.
     Когда от костей у меня уже начало рябить в глазах, я выключил телевизор и открыл холодильник.
     Там, выстроившись провоцирующими рядами, стояло холодное пиво. Я выбрал «Будвайзер». (Да-да, я знаю, что у меня плохой вкус и что, покупая американское, я поддерживаю рублем остохреневшую всему миру пиндосню!).
     Когда вторая баночка из-под «Будвайзера» полетела в мусорное ведро, тело на турецком ковре издало нечленораздельный звук и повернулось с боку на бок.
     Когда вслед за второй баночкой «Будвайзера» в ведро полетела третья, тело село на полу и, растирая глаза костяшками пальцев, широко зевнуло.
     — Вова? — спросило тело.
     — Так точно, товарищ сержант! — сказал я и улыбнулся, отсалютовав другу безбожно пенящимся пивом.
     — Сколько время? — простонал Костя и попробовал приподняться с колен. И действительно приподнялся.
     — Два еврея!
     — Ну Комбат… Не до красот слога мне сейчас.
     — Что «Комбат»? На часах раннее утро. Ноль часов тридцать минут.
     — Какое же это утро, Вова?
     — Именно, Костя!
     Вот примерно такие глубокомысленные разговоры мы вели, пока я не отправил его в душ и не напоил крепким, какой умею заваривать только я, черным чаем.
     Наконец — спустя каких-то сорок минут после пробуждения — в глазах Тополя вспыхнула искра сознания. Я вкратце рассказал ему о том пути, который проделало его бесчувственное тело от бара «Лейка» до моих скромных пенатов. А он рассказал мне, как дошел до жизни такой.
     — Короче, познакомился я с одной девчонкой по имени Атанайя…
     — Как?
     — Атанайя! Будешь перебивать, вообще ничего не буду рассказывать!
     — Капитулирен. — Я шутливо поднял руки вверх, кроткий, как фриц на руинах Харькова.
     — Так вот с Атанайей. Она сказала, что ей восемнадцать, но теперь я думаю, что меньше…
     — Меньше? Меньше восемнадцати? Совсем стыд потерял! — Я по-учительски пригрозил ему пальцем. — Этак и под статью попасть можно! За совращение несовершеннолетних!
     — Ну, под эту статью я еще не попадал, — странновато хохотнул Тополь. — Но ты же обещал не перебивать? Вообще я и сам малолеток недолюбливаю. Но вначале мне показалось, что ей двадцать пять. Там темно в этом клубе было — как в заднице у снорка.
     — Так вы в клубе познакомились?
     — Ага. На Крещатике. Называется «Прощай, идеалы!»
     — Ничего себе название.
     — Во-во. Но так модно сейчас, ты просто не в тренде… Ну и внутри все именно так, как и должно быть в клубе, где прощаются с идеалами: угарное пьянство и обмазанные маслом голые женщины вертятся вокруг пилонов. Моя Атанайя, правда, не вертелась, а тихо лакала мартини за столиком в углу. Поскольку никаких особенных планов у меня не было, я купил ей еще мартини и мороженого. Выпили. Съели мороженого, потанцевали. Опять съели, опять выпили… Это было вечером в пятницу. Ну, потом я ей говорю: «Тут накурено, пошли погуляем». Ну, погуляли.
     Костя отвлекся, чтобы хлебнуть чаю, и продолжил:
     — Она мне рассказывала про свою жизнь. Жаловалась на папца-идиота, на универ, где она якобы учится на заочном, свои взгляды на жизнь излагала, если этим словом можно назвать ту кашу со стразиками, которая у нее в голове… Целоваться я к ней не лез, даже за руку не хватал, просто шли по городу, болтали. Поели пиццы в каком-то ночном заведении возле вокзала. Чувствую, дело идет к утру, пора мне проводить девочку домой — а самому тоже отправляться в люлю, в гостиницу. Тут она мне и говорит: «Какой ты скучный, Костя! С виду такой молодой — а в душе точно какой-то старик! Давай лучше выпьем энергетика и завалимся еще в одно место — оно круглосуточное!»
     — «Старик», — многозначительно повторил я.
     — Во-во. — Костя энергично закивал. — Прикинь? Она назвала меня «стариком»! Про «старика» я испугался слегка. И повелся на предложение именно от испуга! Энергетики я до этого ни разу не пил. Поэтому когда она купила в ночном магазине и дала мне баночку с напитком «Джамп-энд-Скрим», я просто взял да и выпил залпом. И мне, ты не представляешь, нереально вштырило! — Глаза Кости вдруг вспыхнули адским огнем. — В том, втором клубе я скакал, как заведенный — в полном соответствии с названием этой дряни! Да и Атанайя тоже прыгала, как укуренная коза! Короче, попрыгали мы — тем более что в клубе никого не было. Когда вышли из клуба, где, естественно, никаких окон, оказалось, что на дворе уже… обеденное время! Пошли в какую-то пельменную. Натоптались там до одури. Ну, думаю, теперь точно пора. Ей — домой, мне — в гостиницу. Только я открыл рот, чтобы все это ей сообщить, как она посмотрела на меня этак зазывно, облизнула губы, поиграла своим черным локоном и говорит: «Слушай, а пойдем на лошадях покатаемся?»
     Я радостно гыгыкнул:
     — На лошадях!
     «На лошадях». Я только заикнулся, что, мол, устал после этих танцев, как папа Карло, да и на грудь принял немало, как она мне сообщает, что, мол, не беда, выпьем энергетика и силы сразу появятся! В общем, сбегала она за этим «Джампом» в ближайший магазин. Мы выпили по две баночки. И, ты не поверишь, два часа гоняли по лесу на лошадках, взятых напрокат в конюшне, где у Атанайи работала зоотехником подруга. Лошади были старые, слабосильные, но послушные и смирные. И потом, что в лесу надо? Чтобы коняга ровно по тропинке ехала и за деревья не цеплялась. Там же, в лесу, мы первый раз с Атанайей поцеловались…
     — Поцелуй на лошадях — это как в старых фильмах про всяких мушкетеров, — одобрительно прокомментировал я.
     — Опять перебиваешь! Ты же обещал! Короче, потом еще много чего случилось — мы побывали в марокканской бане, потом пили чай и кушали жирный плов в ресторане «Науруз», вслед за этим мы выпили еще «Джамп-энд-Скрима» и понеслись смотреть трансляцию хоккейного чемпионата в ирландский паб. Это, стало быть, обратно на Крещатик. Орали там вместе со всеми, хлестали пиво, целовались и даже пробовали кое-что еще, прямо там, в чилауте. Я был сам не свой, Вова — такой подъем! Такое счастье! Как будто мне снова восемнадцать! А вокруг — вокруг такие люди интересные! Приключения! Дали зовут! И жизнь! И слезы! И любовь!
     — Как тебя вштырило. И кто разрешил такую химию свободно без рецепта продавать? — неодобрительно проворчал я.
     Если что, я сразу определюсь со своей позицией. К алкоголю отношусь нормально, считая его неизбежным в нашей сталкерской работе злом. А вот химию полагаю прямой дорогой в дурдом, к импотенции и профнепригодности. Поэтому за ее распространение и производство надобно сажать!
     Ну да это я отвлекся.
     — Вот именно. Но это я сейчас понимаю — про химию. А тогда я думал, что лечу на крыльях любви! Потом мы с Атанайей двинули на представление «Цирк дю Солей». Ну там все как всегда: дорого, изобретательно и чуточку слащаво. Меня, старого барана, впечатлил разве что жонглер, который, изображая бандито-гангстерито, подбрасывал в воздух два десятка «беретт». Я так думаю, с пустыми магазинами. Ну и канатоходца с красивой женской попой из папье-маше вместо головы, который расхаживал под куполом цирка. Он расхаживает, а фоном музыка такая игривая… Тужур-лямур-шоз-элизе…
     — Как это — «с попой вместо головы»?
     — Юмор такой у них. Французский или фиг его знает какой… Ну как бы танцующая по канату попка. Типа круто.
     — Так там же две попки! Одна сверху, а другая — снизу! Впрочем, ладно, какая на фиг разница. Ты, кстати, заканчивать свой мемуар в принципе планируешь? А то скоро два часа ночи и дяденьке Комбату пора на боковую.
     — Короче, в цирке, на этой самой канатоходной попе, я чуть не заснул. И заснул бы. Если бы Атанайя не протянула мне синюю баночку… Да-да, этого самого «Джампа». К слову сказать, этой отравой у нее был набит весь рюкзачок! Ну, я, конечно, выпил. И спать тотчас расхотелось! Наоборот! Захотелось гужеваться дальше! И мы пошли в кино… Остаток ночи помню смутно — кажется, мы вернулись в тот самый клуб «Прощай, идеалы!», с которого все и началось. Там мы с Атанайей снова напивались-целовались-употребляли «Джамп»…
     — И в итоге? Пошли спать? — попробовал ускорить рассказ я.
     — В итоге утром сегодняшнего дня я отвез ее домой к родителям в какой-то жуткий спальный район возле аэропорта Борисполь, потом сел на свою тачку и погнал сюда. Сна не было ни в одном глазу, хотя я не спал двое суток. Подъехал к «Лейке». Дай, думаю, освежусь пивчанским. С литра мне по-любому ничего не будет. Тем более что до дома я могу и пешком дойти, если вдруг развезет. Стоило мне сделать два глотка, как меня… срубило! Не от пьянства, Вова! А от усталости! Причем сон был такой глубокий, что не проснулся бы я, боюсь, и в печи крематория!
     — Послушай, ты уверен, что этот самый «Джамп» вы покупали в магазине? А не с рук, у дилера, в темном переулке? — вкрадчиво уточнил я.
     — Абсолютно уверен! Причем в разных магазинах!
     — А эта твоя Атанайя? На нее тоже напиток так действовал? Она что, тоже не спала двое суток?
     — Конечно, не спала! Пила «Джамп», как верблюдица, литрами! И жрала потом — в охотку, с аппетитом. Она вообще здоровая такая девица. Говорит, раньше была в сборной по синхронному плаванию.
     — Да, дела-а… Не удивлюсь, если завтра и кокс с винтом в магазинах продавать начнут, — пожал плечами я.
     На самом деле от услышанного я был в тихом ужасе. Чтобы как-то отвлечь себя и Тополя от темы «свободная продажа энергетиков и здоровье будущих поколений», я решил перевести разговор на Атанайю:
     — И что у вас с этой бабой? Что-то серьезное?
     — Если честно, не думаю. — Костя стыдливо потупился. — Один вечер эту чушь про «клевые вечерины», «улетные бутики» и «центровых пацанов с района» еще можно послушать. Но два, три… Короче, если у меня и остался ее телефон, я его сейчас сотру. Чтобы, значит, не давать соблазну ни одного шанса.
     С этими словами Тополь полез за мобилой в накладной карман своих армейских брюк.
     — Та-а-ак… Где тут у нас Атанайя? Ась? — У Тополя была дурацкая привычка сопровождать все манипуляции с гаджетами — будь то ПДА, компьютер или мобила — таким вот родительским сюсюканьем. — Нету тут у нас никакой Атанайи… Вот и чудненько… Вот и славненько! И тут нету! Что ж, это определенно к лучшему… А кто у нас тут есть? А военсталкер Лобан у нас тут есть… Слышь, Комбат? Лобан мне записочку написал.
     — Лобан? Вот уж не думал, что ты с этим долбоклюем дружишь!
     — Я со всеми дружу. Если деньги рисуются, — уклончиво заявил Тополь, не отрываясь от экрана. — Лобан пишет, что по его сведениям Анфор готовится уничтожить уровень Затон.
     — Как это «уничтожить уровень»? Взорвать там, что ли, ядерную бомбу?
     — Может, и бомбу. Бомб у армии, что ли, нету?
     — Ну абсурд же. Ты же знаешь лучше меня, что ядерное оружие в Зоне нельзя применять по ста сорока четырем причинам.
     — Абсурд, согласен. Однако Лобан так и пишет:уничтожить уровень Затон.
     — А когда Анфор планирует этим заниматься?
     — Лобан пишет, что на неделе.
     — На неделе? На неделе?! — Я хоть и был сонный, а подскочил до самого потолка. — У нас же там тайник. А в тайнике артефактов — на сотни тысяч бакинских. Ты об этом помнишь, Костя?
     — Конечно, помню, Вова. Чего ты, думаешь, я злой такой?
     — Ну мало ли… Я думал, у тебя похмелье от твоего «Джампа».
     — И похмелье тоже — голова кажется сейчас расколется пополам, а суставы крутит — как на грозу! Но главное… главное это… не артефакты с бакинскими, а Капсюль!
     — Кто?
     — Ну щенок наш, дебил ты бездушный! Забыл, что ли?
     «Ах, Капсюль! Ну конечно же, Капсюль! Собака наша! Рыжик!» — дошло до меня.
     Мы нашли его, когда он, невесть как очутившийся в Зоне, скулил на дне неуютного котлована в компании двух десятков крыс-рогачей.
     Мутантов мы, само собой, заставили ретироваться. Что же до щенка, то мы сжалились над животным и оставили его в нашем тайнике. Слишком мы спешили выйти из Зоны наикратчайшим маршрутом, а на том маршруте такиеспециальныеусловия пересечения Периметра, что щенок был просто немыслим. Он непременно выдал бы нас патрулям, заскулив или залаяв.
     Мы решили, что до вторника всякий здоровый щенок должен был на оставленных харчах протянуть. Тем более что не будь нас с нашим тайником, Капсюль едва ли дожил бы даже до воскресенья…
     — Значит, придется идти в Зону уже завтра. А то и правда, кто этих военных знает, может, и впрямь сбросят бомбу на Затон. Ну не атомную, конечно… Но уж придумают какую. И тогда уши нашего будущего сторожевого пса найдут километров за шесть. Если вообще найдут. Да и сто тысяч бакинских можно будет поцеловать в задницу. Хотим ли мы этого?
     — Никогда! Лично мы, Вова, хотим есть! — подытожил Костя.
     И я поплелся на кухню, готовить товарищу люля-кебаб — свое фирменное суперблюдо для упавших духом сталкеров.
     
     Кстати о Капсюле. Расскажу вам еще про него, чтоб не откладывать.
     Капсюль… Вы скажете: «Ну и кличечка!». Да, есть немного. Странная кличка. В свое оправдание скажу, что кличку для зверюги мы придумывали долго.
     — Ты точно уверен, что это не щенок припять-пса?
     — Да точно. Что я, припять-псов не видел? У них ноги длиннее, и шерсть не такая, и рождаются они без шерсти, совершенно голыми, в такой серо-зеленой слизи все… И не слепые они рождаются. А уже с глазами, налитыми кровью… А этот милашка! Посмотри, какой пузан!
     Я посмотрел… И правда, пузан! Непонятно, на чем отожрался. На трупах, что ли?
     — Как ты думаешь, он мясо уже может есть?
     — Ну, на вид ему месяца два с половиной… Должен уже есть помаленьку. Но и молоко может. Материнское, конечно, предпочтительней.
     — Может, ты и маму предложишь спасти, юный натуралист Уткин? — спросил я с издевкой.
     — А и предложил бы. Только, думаю, мама его осталась по ту сторону Периметра. Я так думаю, он с Речного Кордона родом. Там овчарок этих — голов двадцать было, когда я у них служил. Ну и, ясное дело, из этих двадцати — половина сучки. А раз сучки, так и щенки у них.
     — Я думал, их стерилизуют.
     — А зачем? Этих щенков — от хороших служилых собак — сразу разбирают. Многие хотят, чтобы у пса была повышенная злостность, чтоб охранял дом.
     — То есть ты хочешь сказать, это щенок овчарки?
     — Да, я это хочу сказать. По крайней мере овчарка тут поучаствовала. Хотя бы одна.
     — А вдруг он вырастет припять-псом? — уже в третий раз спросил я.
     — Заткнись уже, перестраховщик неугомонный! Вырастет припять-псом, я его лично пристрелю!
     Уткин указал дулом пистолета на нашего найденыша, который веселым колобком перекатывался у его ботинка.
     — Ты лучше помоги мне кличку для него придумать, — попросил Костя.
     — Ну… Мухтар.
     — Да ну, кто сейчас так называет? Это времен наших дедушек кличка!
     — Ну и хорошо! Традиции сильны преемственностью! Разве нет? И потом, немодно значит стильно.
     — Немодно — значит глупо. — Иногда Костя бывал чудовищно груб. — Еще давай!
     — Ну… Тузик.
     — Мы что, в детском саду? Ты еще Шарика предложи!
     — Ну ладно. Тогда Джек. Или Джим. Помнишь, как у Есенина? «Дай, Джим, на счастье лапу мне…»
     — Во-первых, не помню. А во-вторых, я настолько англосаксов ненавижу за их, с позволения сказать, новый мировой порядок и агрессивные геополитические устремления, — Тополь державно воздел палец и по-чекистски прищурил один глаз, мол, вон как я умею после Москвы-то! — что даже собаке своей этих ихних имен давать не стану!
     — С пониманием относимся. — Я постарался, чтобы мой голос тоже зазвучал как-то по-депутатски, со статусным таким баском.
     — Не ожидал я, что у тебя, Комбат, с фантазией так плохо, — с вызовом сказал Костя.
     Он правильно угадал струну, на которой можно поиграть. Вызова моей фантазии я просто так спустить не мог. Меня прорвало:
     — Ну… Трезор. Полкан. Джульбарс… Вальтер. — Я сам не заметил, как начал сползать на оружейную тему. — Люгер, Хеклер… И Кох… Мадсен. А еще допустим Курок… Затвор… И Капсюль.
     — А что? Капсюль… — как бы смакуя имя на языке, протянул Тополь. — Неплохо! Пусть будет Капсюль! — Лицо моего друга стало глуповато-счастливым, то есть таким, каким оно бывало всякий раз, когда он знал, что тяжелая задача решена.
     Мне, честно говоря, было все равно. Но я был рад, что Костя рад.
     Напомню, что мы спасли этого смешного, с маленьким вертлявым хвостиком щенка из сжимающегося кольца голодных крыс-рогачей — в отличие от щенка мутанты легко залазили и вылазили из котлована благодаря своим феноменально длинным и цепким когтям. Было ясно, что с минуты на минуту кровожадные мутанты отобедают этим усатым, мягоньким комочком. Точнее, отобедает вожак трайба и максимум две его любимых жены. Потому что на всех милой псинки никак не хватит.
     — Ах вы, суки! — взвыл Тополь и, позабыв об осторожности, принялся швырять в крыс горстями гаек — применить огнестрел он не решился, чтобы не задеть и не испугать щенка.
     Когда Костя взял спасеныша на руки, тот первым делом… обмочился.
     Впрочем, Тополь не был в обиде. Знай сюсюкал, чесал песику брюшко и кормил тушенкой из банки, предназначенной, между прочим, нам на обед.
     — И что ты дальше с ним планируешь делать? Зачем спасал вообще? — спросил я.
     — Как это что? Унесу домой. Выращу суперским псом.
     — И как именно ты его унесешь домой? — голосом закоренелого реалиста осведомился я. — Мы же сейчас на Агропром идем. Мы его с собой взять никак не можем! Он своим тявканьем нас демаскирует по самое не могу. То есть все равно придется оставить здесь!
     — Я все продумал, не беспокойся, — авторитетно выставив ладонь, заявил Костя. — Мы спрячем его в нашем тайнике в Железном Лесу. Дадим воды на несколько дней, еды, оставим игрушек. Место там есть, аномалий, наоборот, нету. А в понедельник я приду и заберу его!
     — И не лень тебе будет?
     — Уж будь спокоен! Я животных люблю! — заверил меня Тополь.
     Знал бы я тогда, во что нам обойдется этот щеночек, я б его еще там своими руками утопил.
     Шучу, конечно. Я ведь тоже животных люблю. Хоть и делаю вид, что бездушный циник.
     
     
Глава 2. Нам нужен Борхес 
     
     So close no matter how far
     Couldn't be much more from the heart
     Forever trusting who we are
     And nothing else matters
     «Nothing Else Matters», Metallica
     
     — Так это что же получается, — сказал Тополь, — если верить тому, что сообщил Лобан, мы через Речной Кордон теперь никак к тайнику нашему не проберемся?
     — Выходит, так, — кивнул я.
     — А если попробуем с юго-запада зайти, через хорватов?
     — Прикрыли лавочку хорватскую. Это мне Любомир сегодня сказал. Туда каких-то индейцев прислали.
     — С томагавками? В шапках из орлиных перьев? — с детской надеждой во взоре спросил Тополь.
     — Ага, с томагавками. И у каждого трубка мира калибра девяносто миллиметров… Там, Костя, индейцы гуарани из числа парагвайских миротворцев.
     — Чудны дела твои, Господи. И в Парагвае, оказывается, люди кушать не могут, пока по нашей Зоне не потопчутся!
     — Именно. А в общем мораль такая, что южный маршрут накрылся парагвайским национальным тазом, — вздохнул я. — Потому что, по данным Любомира, из индейцев этих сформированы пикеты и засады. Которыми надежно перекрыта вся хорватская часть Периметра. Стреляют гуарани и в самом деле без предупреждения, ибо всё человеческое им чуждо.
     — И что теперь? Мы же совсем этот долбаный Затон не знаем! Может, хоть карта какая точная найдется? Идеи есть? — спросил Тополь.
     — Карта нам в Затоне не поможет. Больно паскудными те места сделались. Тут проводник нужен. Живой. Желательно из самых опытных. Который только по Затону и лазит, день заднем, неделя за неделей. Я, кстати, одного такого знаю. Кличут Борхесом.
     — Такого я тоже знаю, Вова. И против этой кандидатуры у меня только одно возражение. Но существенное.
     — Какое, интересно?
     — Борхес твой — редкий задавака! И бездушный он какой-то. А уж эгоист и вовсе совершенно неприличный, — начал загибать пальцы Костя.
     — Не без того, — спокойно согласился я.
     На самом деле «на гражданке» Борхеса звали Славиком и был он сыном какого-то астраханского рыбнадзорского босса, крышевавшего браконьеров.
     Босс отправил сынка учиться на дипломата в город-герой Москву. Сынок учиться не хотел и вместо учебы подался на юга, в Зону.
     Поначалу был он неудачлив, неловок и нелеп, а вся рожа его была покрыта противными прыщами. Из-за чего его не любили даже те девушки, которым любить таких Славиков на роду написано.
     Но вот однажды наш герой оказался в Зоне во время Выброса. Двоих его попутчиков завернула в мясной рулет сорванная со своего места аномальными ветрами Выброса лента Мёбиуса. Это такая динамическая гравитационная аномалия, которая, в зависимости от степени своей заряженности и загруженности, может нахватать до нескольких десятков тонн всяких предметов и катать их по замкнутой траектории. Иногда людям, пойманным лентой Мёбиуса, удается отделаться легким испугом, но это редко…
     Самому Славику повезло схорониться в подвале бывшей школы на окраине Припяти. Мало того что Выброс был очень мощный, так еще та самая лента Мёбиуса, которая превратила в фарш его товарищей, подсосала из соседнего подвала море разливанное ведьмина студня. Так что поутру, когда Выброс утих и Борхес отважился высунуть нос, он обнаружил себя отрезанным от внешнего мира дымящимся лиловым болотом смертельно опасной дряни.
     Наш робинзон не растерялся и принялся вить себе гнездо из картонных коробок. В одной из коробок обнаружились остатки школьной библиотеки — всякие там хрестоматии, журналы «Пионер» и сборники коротких пьес для школьных театров. Среди прочего затесался томик аргентинского сказочника для взрослых Хорхе Луиса Борхеса.
     Вот с этим-то Борхесом Славик и провел четыре долгих дня и четыре вполне триллерных ночи. Неудивительно, что в итоге молодой сталкер знал все три десятка рассказов сборника практически наизусть. Так что в ближайшие полгода редкая фраза Славика не начиналась словами «А вот у Борхеса…»
     Своего Борхеса он совал всюду — дело не в дело. Например, я ему пожаловался, что познакомился с одной женщиной легкого поведения, которая у меня бумажник украла. А он мне на это ответил: «А вот у Борхеса был рассказ про то, как двое братьев полюбили одну проститутку. А потом ее убили. Потому что не могли смириться с фактом, что она стоит между ними, между их крепчайшими братскими узами».
     Я его тогда спросил: «К чему это ты? У меня вроде братьев нету. И убивать женщину, если она, конечно, не зомби, я бы никогда не стал».
     А он посмотрел на меня, как на идиота, и фыркнул: мол, так я и думал! Куда тебе в мои эмпиреи?! Тупица! Низший ум!
     — А где он теперь, Борхес этот? — спросил Тополь. — Может, он не в деле уже? Сто лет его не видел!
     Было видно, что с мудачизмом Борхеса Тополь уже мысленно смирился. С чем только не смиришься за сто тысяч бакинских…
     Я послал запрос Синоптику и через две минуты получил ответ на свой ПДА, который я с удовольствием процитировал Тополю:
     «Борхес работает в баре у Бороды, на „Скадовске“. Борода сейчас в Ужгороде, мать навещает. Попросил Борхеса за него хабар скупать».
     — То есть он сейчас в Зоне?
     — Ну, если Синоптик нам не врет.
     — Тогда айда на «Скадовск». Пообещаем Борхесу процент.
     — Процент-то понятно. Вопрос — какой.
     — Моя бы воля, я бы этому умнику в качестве процента какашек нашего Капсюля навалил. Процентов восемьдесят.
     — Боюсь, на такие условия он не согласится.
     
     «Скадовск» я помнил лет шесть, не меньше.
     Когда-то вода стояла здесь на полтора человеческих роста. Так что на этот брошенный речной сухогруз, облюбованный в те годы группировкой «Сияние», можно было добраться только по воде. О сапогах-мокроступах, работающих на антигравитационных артефактах, никто тогда и не слыхивал еще. А потому к извозу был приставлен невезучий ветеран Зоны, Кривой Дик.
     За магазин «пять сорок пятых», а то и за одну-единственную «волчью слезу» он, виртуозно огибая хищные воронки водных аномалий, перевозил вас на своем видавшем виды гидроцикле через опасные воды и доставлял прямиком к знаменитому анодированному трапу «Скадовска».
     Но в тот год, когда нашу Зону почтила своим августейшим присутствием Ильза, принцесса Лихтенштейнская, по совместительству моя тогдашняя зазноба, во время рождественского Выброса обширная старица реки, занятая сухогрузом, в одну ночь выкипела, а донный ил так растрескался, что все последующие дожди уже не смогли возобновить уровень воды.
     Так что теперь от непрошеных гостей «Скадовск» оберегали только густые цепочки аномалий да минные поля, которые, по слухам, каждое третье воскресенье месяца подновляла заботливая рука самого Бороды. К слову сказать, именно этот сталкер-деляга был основным бенефициантом всей лавочки под названием «Бар на „Скадовске“».
     К счастью, здешняя братва не была такой отмороженной, как, допустим, бойцы клана КПП или, упаси Господи, фанатики из «Греха». Передний край всех минных полей был аккуратно обозначен, причем не только табличками с хорошо различимыми даже в темноте фосфоресцирующими надписями, но также и контрольными артефактами «пуговица».
     Эти совершенно бесполезные, но конкретно фонящие штуковины были нужны на тот случай, если какой-нибудь зеленый салабон будет брести в сильном тумане (а туманы здесь случались о-го-го какие!), уткнувшись носом в свой детектор аномалий (который заодно служит и счетчиком Гейгера) — что салабонам ох как свойственно! Вот тогда-то мощная засветка от «пуговиц» и должна была заставить дурака отвлечься от мерцающего экранчика и поглядеть вперед — то есть прямо на предупредительные таблички.
     Поблуждав немного в сухих ломких камышах и как следует почавкав жижею, мы наконец увидели проход. Он был неширокий, шел зигзагом, зато его ограждали поручни из веревок — как видно, это был жест доброй воли со стороны Бороды в адрес сталкеров, перебравших «беленькой» в его баре.
     Благополучно достигнув проржавленных бортов сухогруза, натужно стонущих на ветру отошедшими листами обшивки, мы отыскали непритязательно обшитую жестью дверь и нырнули на трюмную палубу.
     Там нас встретили двумя нацеленными в грудь стволами охранники Кеша и Дюша — неразлучные, комплекцией и свирепым выражением рож похожие на наших древних предков, уже крестившихся в православие, но еще по-варварски косматых и необузданных.
     — Здравствуйте, Андрей и Иннокентий, — нарочито церемонно поздоровался Костя.
     — И вам не болеть, — буркнул Кеша (а может, и Дюша — я, признаться, всегда их путал).
     — Стволы только сдайте, — потребовал второй.
     — И сюда эта мода добралась? — удивился я, протягивая мордоворотам свой антикварный АК-47 — преображенный, впрочем, до полной неузнаваемости всесторонним тюнингом, а равно и аномальными воздействиями артефактов-апгрейдов. — Раньше у вас таких строгостей не было! Борода еще хвалился: чего, мол, бояться нам, таким крутым?
     — Да не мода это, а необходимость. Из-за военных, которые сейчас вдоль Речного Кордона дурят, три крупных банды с насиженных мест снялись и не ровен час пойдут через Затон. Нужны они нам тут со своими стволами, сам подумай.
     — Ну мы-то — Комбат и Тополь — люди уважаемые! — не сдавался я.
     — Порядок есть порядок, — развел руками Кеша, а может, и Дюша. — И хотя Бороды сейчас нету, Борхес за него, мы от правил отступать не собираемся.
     Мы с Костей переглянулись. Не соврал старый гребанько Синоптик: Борхес действительно здесь!
     
     — Две по сто! — потребовал я у Борхеса, опуская свой кулак на отполированную до блеска барную стойку.
     — Извини, Комбат, остался только коньяк.
     — Фигасе. Водки в баре нет? — вытаращился я.
     — Миллиметр вчера жирный хабар обмывал. Добыл «маминых бус» чуть ли не чемодан, — пояснил Борхес как-то смущенно. — До утра песни орали, мутантов чаем поили, стреляли на спор в рельсу… Ну, сам понимаешь.
     Ох уж эта стрельба в рельсу! Выпьют по триста — и понеслась! «А я так свой АКСУ прокачал, что рельсу на раз пробиваю!» — «Да не может этого быть!» — «А я вот щаз те покжу…»
     Бац! Бац! — и пуля, не пробив рельсу, зато срикошетив от ее двутавровых округлостей, прилетает прямо в лоб незадачливому владельцу прокачанного АКСУ.
     — Если в рельсу, то понимаю, — кивнул я. Кто как, а я допивался и не до такого.
     Коньяка, однако же, совсем не хотелось. Не мой это напиток. Я заказал «Ягермайстер» — охотничий бальзам австрийского происхождения. Он напоминал мне об Ильзе, утраченной моей любви. Взял бальзама и Косте — пусть здоровье поправит.
     Мы сели в углу и принялись обмозговывать, как бы половчее донести до Борхеса свое коммерческое предложение. Да так, чтобы он не очень нагличал в плане процента.
     Не то чтобы мы сильно жадные были. Просто рачительные.
     — А давай давить на интерес, — разглагольствовал Костя. — Мол, если пойдешь с нами в Железный Лес, мы тебе там такое место покажем, где четыре аномалии срослись вместе и открылся портал к самому Монолиту!
     — Что, правда открылся?
     — Вова, друг мой, ну ты как маленький!
     — А-а… Нет, не годится. Ты все-таки Борхеса за тупаря-то не держи! Он тут, по Затону, седьмой год шароёбится, всех плавунцов-мозгоедов по именам знает! А ты ему «место покажу»… Как педофил какой, прости Господи!
     — Тогда слушаю твои варианты, — отчеканил Костя обиженно.
     — Давай скажем ему, что мы идем за щенком. Ну, за Капсюлем нашим. А про хабар в тайничке ничего не скажем. Это и трогательно, и характеризует нас с хорошей стороны.
     Тополь посмотрел на меня как на психически больного.
     — Это, Вова, в мире нормальных людей, по ту сторону Периметра, «характеризует нас с хорошей стороны». А здесь, в мире сталкеров, где правят бал жадность, жестокость и насилие, поход в Зону за щенком — признак либо слабохарактерности, либо бабской сентиментальности, либо вообще профнепригодности. Тут и за людьми-то не всегда возвращаются. Тебе ли этого не знать!
     — Нашел пионера, — отмахнулся я. — Короче, я все понял. Жди!
     Я допил «Ягермайстер», встал и решительной милиционерской походкой направился к бару.
     — Борхес, есть дело: проводник надобен. Плачу штуку условных. Выходить надо не позже ближайшего утра. Согласен?
     — А идти-то куда?
     — В Железный Лес.
     — Это в смысле на Подстанцию? — уточнил Борхес. По его кислой мине было видно, что место это не ассоциируется у него с радостью и весельем.
     — Ну да.
     — Две штуки.
     — Через мой труп.
     — Штука восемьсот.
     — Костя меня убьет.
     — Штука семьсот.
     — Полторы.
     — Режешь без ножа, — вздохнул бармен. — Кстати, у Борхеса был такой рассказ. Назывался «Форма сабли». Он кончался словами «А теперь презирайте меня!». Так вот я себе футболку с такой надписью закажу, если за полторы с вами на Подстанцию сейчас потащусь.
     — Штука шестьсот и по рукам, — вздохнул я.
     Так Борхес стал нашим проводником.
     
     
Глава 3. Зомби в погонах 
     
     It go one, two, three, four, five, six, seven
     No man wanna die, everybody want Heaven
     «7th Heaven», The Prodigy
     
     — Что-то не нравится мне эта тишина, — проскрипел я, когда мы вышли к берегу, поросшему какой-то особенной, ржаво-бурой осокой в человеческий рост.
     Мы топали уже восьмой час. Вечерело. Нервы мои были на пределе.
     Ну я-то ладно — известный невротик. Но и Тополь начал ныть: мол, пора остановиться на ночлег.
     Наш проводник тоже был не в лучшей форме. Он даже прекратил читать нам лекции об особенностях творческой манеры своего латиноамериканского тезки. И это, конечно, было не к добру.
     — Потерпи чуток. Через восемьсот метров будет надежное место. Что-то вроде погреба при коллекторе сточных вод. Я там всегда ночую, — сказал Борхес, вытирая со лба пот.
     — Погреб? Погреб ист гут. Обожаю погреба! Потому что в них…
     Но закончить свою глубокую мысль я не успел. Прямо передо мной из мутных вод болота выросла фигура.
     Человеческая.
     Точнее, зомбическая.
     Фигура имела башку. А башка — лицо. Искаженное гримасой неописуемой в своей дебильности злобы. Но крика не последовало: изо рта зомби вместо звуков истекла такая же мутная зелено-серая водица.
     — Ну и гадость, забодай тебя излом… — пробормотал я.
     Секунда — и рядом с первой фигурой материализовалась вторая.
     Плюх! И еще одна! Гаже и злобней двух предыдущих.
     Я, разумеется, сразу отскочил назад, стаскивая с плеча автомат и без особого вдохновения переставляя предохранитель-переводчик режимов стрельбы на непрерывный огонь. У меня за спиной раздался высокий и по-мальчишески звонкий голос Борхеса:
     — Шуметь не хочется. Давайте-ка попробуем просто убежать.
     — И то верно. Чего патроны тратить? — согласился Тополь.
     При этом все-таки свою ультранавороченную FN 2012 он не только снял с предохранителя, но и зарядил мощнейшей подствольной гранатой картечного действия.
     Между прочим, хотя сейчас об этом говорить вроде как и не очень к месту, эта FN 2012 была штурмовой винтовкой мечты. Способная уложить двенадцать бронебойных пуль калибра 5,56 в круг размером с пол-ладони на дистанции в пятьдесят метров, FN 2012, таким образом, останавливала в броске самого тяжелого псевдогиганта, а если требуется — пробивала сквозную брешь в двойной кирпичной кладке из добротного советского силикатного кирпича.
     Само собой, дорогая она была как сатана. Но это уж как всегда.
     Тем временем мы, последовав совету нашего проводника, побежали. Конечно, не так быстро, как хотелось бы — ведь и устали, и стереглись аномалий. Чтобы не влететь с разбегу в свежую зыбь, Борхес все время посматривал на экран детектора «Велес», да и мы Костей клювами не клацали, исправно швыряя гайки. Но даже на такой скорости мы оторвались бы от любых зомби, если бы их было только трое.
     Увы, они лезли из болота, как будто пчелы из улья.
     Впереди на тропе выросли пять новых силуэтов!
     Их тела мерзко блестели от болотного ила, а ноги по колено были измазаны бурой глиной. Они явно принадлежали к тому же, неведомому мне ранее подвиду зомби-утопленников.
     Непрошеные гости были безмолвны. Только время от времени они как бы слегка сблевывали болотной водой и в движениях у них наблюдалась особенная, зловещая плавность.
     Но и явление этой гоп-компании не представило бы для нас серьезной угрозы — если бы только, рассыпая стену камышей в невесомый прах, на тропу не вылетела грандиозная жарка лимонно-желтого цвета.
     Желтая жарка, друзья мои, реагирует на две вещи: металл и движение.
     Мы мгновенно застыли — в тех самых нелепых позах, в которых застало нас явление этого бродячего несчастья. «К нам едет ревизор», так сказать.
     В ту же секунду слабый восточный ветер окончательно стих. И жарка тоже остановилась, покачиваясь в воздухе ровно на полпути между нами и пятеркой бодрых утопленничков.
     С минуту царила густая кладбищенская тишина. Но вот за нашей спиной раздалось зловещее чавканье: нас неумолимо догоняла та утомительная троица, от которой мы только что убежали.
     — Напоминаю: никому не шевелиться, — сказал я.
     Не то чтобы я думал, что Борхес не видит жарку. А просто так. Для проформы.
     Опасности со всех сторон. И поделать ничего нельзя. Пат. Надо же что-то говорить, чтобы скрасить это беспонтовое положение?
     Нас спас Борхес.
     Когда стало ясно, что программа «никому не шевелиться» нас не спасает, ведь троица зомби из камышей вот-вот настигнет нас и употребит на ужин, Борхес, шустро выпутавшись из лямок тяжелого рюкзака, во все лопатки бросился к воде.
     Жарка, помедлив секунду, поплыла за ним с хищной неумолимостью одной из самых опасных аномалий Зоны.
     Как ни странно, Борхесу удалось выиграть спасительные мгновения.
     Вот он уже, расплескивая брызги, несется через мелководье… Вот он бросается на живот, словно нетерпеливый купальщик… А вот уже и скрылся под водой полностью!
     Ну и шустрый! Кто бы мог подумать?! А ведь я всю жизнь считал его тормозом!
     Бабах! — это взорвалась жарка над тем местом, где только что скрылась голова Борхеса.
     «Интересно, выжил или нет?» — пронеслось в моей голове.
     Но досматривать этот волнующий эпизод с купанием до самого конца нам с Костей было некогда.
     Мы как по команде заняли положение для стрельбы лежа с упором.
     В качестве последнего Тополь использовал рюкзак Борхеса. А я — выдвижные подствольные сошки. Я же говорил, что мой АК-47 тюнингован по-королевски!
     Лежали мы, конечно, валетом. Мне достались трое из камышей. А Тополю — пятеро из второй партии.
     Костина штурмовая винтовка FN 2012 залаяла первой.
     А мой «Калашников», выпустив хорошо если пять пуль, вдруг дал позорнейшую осечку! Так что пока Костя буквально размалывал в кашу нежданных гостей, я боролся с затворной рамой своего автомата, вполглаза наблюдая за тем, как мои клиенты, разъяряясь все пуще от звуков стрельбы, устрашающе плотной серой массой несутся прямо на меня!
     Каюсь: потерял самообладание и действовал как перепуганный отмычка.
     Перехватив автомат за ствол, я с маху, по-хоккейному, ударил ближайшего зомби прикладом. Это хотя и лишило тварь половины черепа, еще больше раззадорило ее.
     Утопленник, стремительно сложившись в три погибели, выбросил свои уродливые костистые руки вперед и вцепился прямо в мой ботинок. Какова наглость, вы скажете!
     Стерпеть такое ваш Комбат никак не мог. Ибо брезглив и агрессивен по своему характеру.
     Продолжая дурить, я перехватил «Калашников» левой рукой за цевье и ударил зомби сверху вниз прикладом в темя.
     От удара затворную раму расклинило и оружие произвело несанкционированный выстрел, опалив мне нос пороховыми газами.
     — Твою ж мать! — Я взвыл от боли.
     Но эта же боль и отрезвила меня. Как будто пелена страха вдруг спала с моих глаз.
     Ко мне вернулись здоровые сталкерские рефлексы. Мой мозг наконец-то просчитал, что в течение ближайшей секунды второй зомби вцепится зубами мне в левое бедро, а третий — повиснет на моей правой руке.
     Тело сработало на опережение. Бросив «Калашников» и выхватив из кобуры быстрого доставания автоматический пистолет Стечкина, я успел нашпиговать свинцом нахала, намеревавшегося облапать мою драгоценную ногу.
     — Получай, скотина! — противно взвизгнул я.
     В этот миг когти третьего зомби схватили пустоту — ту самую, где мгновение назад находилась моя правая рука. Неугомонный утопленник недовольно лязгнул гнилыми челюстями и как-то странно дернулся.
     Я вдруг заметил, что на плечах у него сохранились остатки форменной милицейской куртки, каким-то чудом уцелел даже сержантский погон. Сложная смесь омерзения, жалости и почтения к правоохранительным органам захлестнула душу вашего Комбата. И он, то есть я, намеревавшийся что было мочи лягнуть зомби прямо в челюсть, отделался более гуманным пинком в грудь.
     Облевав меня напоследок вонючей болотной водой, зомби-сержант завалился на спину.
     Тем временем FN 2012 Кости замолчала. Но зато заговорило его новое увлечение — четырехствольный пистолет морского спецназа СПП-1.
     Это экзотическое оружие стреляло почти бесшумно, выпуская из каждого ствола внушительный снаряд в виде стальной иглы размером с авторучку. Этими-то иглами мой верный друг и добил того гаденыша, который все никак не отпускал мой ботинок.
     Конечно, тратить на него такие экзотические боеприпасы было излишне экстравагантно. С другой стороны, когда Костя что-то экономил? Если бы Костя экономил, он мог бы в принципе не работать лет десять, начиная с сегодняшнего утра.
     Но вернемся к нашим ходячим упырям.
     Побитый, но недобитый сержант милиции вдруг повел себя наперекор всем зомби-канонам. Вместо того, чтобы продолжать с упорством морской волны добиваться благорасположенности моей ноги, он вдруг каким-то странным полугалопом, на четвереньках, бросился наутек. И тут мы с Костей вдруг поняли, что это никакой не зомби, а…
     — Это снорк, итить его двести! Ты когда-нибудь такого снорка видел?
     — Я? Я — нет! Это что-то новое! Какой-то, мля, оборотень в погонах!
     — Даже я таких никогда не видел. Хотя казалось бы, — вдруг послышалось у нас за спиной.
     Мы с Костей обернулись.
     Это был Борхес — живой, невредимый и чудовищно грязный. Два голубых глаза аквамаринами сияли на его измазанном илом лице. Глубокая царапина алела на его подбородке, а рукав комбинезона был полностью оторван.
     — Теперь я понимаю, — продолжал Борхес, — с какого бодуна военные затеяли всю эту шнягу с уничтожением Затона. Мне говорили, что, мол, тут вывелась какая-то новая порода мутантов, которая, в отличие от других, может запросто выбираться за Периметр и счастливо сплавляться по рекам вниз. И ничего им, сукам, за Периметром не делается! Не разлазятся они в кашу и активности не теряют. Короче, вот они какие — эти твари.
     До погреба, где планировалась ночевка, добрались без происшествий.
     А придя на место, долго и тщательно мылись, сушились, стерилизовали раны. Мало ли что эти бодрые утопленнички могут в организм занести! Может, они перед смертью брюшным тифом болели?
     Перед сном выпили по сто. Не боюсь показаться трусом, но меня до самой полуночи колотило от адреналина и дурных предчувствий.
     Как показал следующий день, колотило не зря.
     
     
Глава 4. Четыре бандита и один огнемет 
     
     Deal with the hate inside
     That causes you the pain inside
     That turns into the rage inside
     That makes you feel like death inside
     «1000 Points of Hate», Anthrax
     
     Серело. Низкие свинцовые облака нависали над нами бесконечным карнизом. На солнце не было и намека.
     Серо было сверху. Серо было снизу.
     И только коричнево-желтые камыши вносили в это торжество серости ноту колористического разнообразия.
     Мы встали до рассвета и, на скорую руку позавтракав, двинулись к цели.
     Борхес вел нас к Подстанции весьма и весьма причудливым маршрутом. Настолько причудливым, что удаление гланд через анус на фоне его маневров показалось бы образцом целесообразности.
     «Но почему так?», «Какого черта сюда?», «А здесь-то какой смысл закладывать этот чудовищный крюк?» — все эти вопросы вертелись у меня на языке. И лишь сверхчеловеческим усилием воли я не давал им с языка сорваться.
     Я знал: коль нанял профессионального сталкера-проводника — зашей себе рот и терпи. Иначе зачем нанимал?
     Уж сколько я чайников по Зоне протащил! Сколько туристов! Мне ли не знать, как раздражают эти бесконечные: «А вот по карте видно, что здесь можно пройти напрямик! И детектор аномалий ничего опасного не видит! Зачем же вы ведете нас по этой вонючей ледяной канаве? Самоутверждаетесь, да?!»
     В общем, я помалкивал.
     Молчал и Костя.
     Впрочем, Костя всегда по утрам молчит. Потому что по утрам большая часть его личности находится в спящем состоянии, даже когда тело делает вид, будто бодрствует.
     Итак, шли мы на Подстанцию самым экзотическим из возможных маршрутов. А потому, хотя по карте до этого примечательного и опасного места было не так чтобы далеко, я уже понял, что дойти за один световой день у нас вряд ли получится.
     Проводником Борхес был старательным. Ни шага без гайки. Он столь тщательно обследовал наш маршрут на предмет аномалий, что я даже испугался, как бы наш общий запас гаек не закончился.
     Шутка ли! Вот выйдут все гайки с болтами — и на обратном пути нам придется нащупывать безопасную тропу, швыряя перед собой патроны (тоже ведь в принципе вариант).
     А там и до хабара дойдет…
     
     Мы — Борхес первым, потом Костя и я замыкающим — проходили как раз мимо затонувшего рейдового катера «Пожарник» с двумя мощными лафетами гидрантов на борту, когда на тропе перед нами… возникли четверо!
     Я машинально бросил взгляд на часы. Будь полдень — я бы не удивился. Обеденное время — тем паче. Но чтобы в такую рань!
     Все четверо незнакомцев были мужчинами крепкого телосложения, одетыми разномастно: кто в куртку с капюшоном, кто в черный плащ, кто в камуфляжку.
     Вооружены они тоже были кто чем, но всё их вооружение смотрело прямехонько на нас.
     «А ведь могут быть еще сидящие в засаде снайперы», — печально вздохнул я.
     — Эй вы, трое, стволы на землю! — потребовал самый крепкий из четверки.
     Обращался он, конечно же, к нам.
     Мы медлили. Я смотрел вперед через плечо Кости, Костя — через плечо Борхеса.
     Я не столько даже видел, сколько чувствовал, что Костя готовится одной рукой сорвать с пояса гранату, другой — выхватить пистолет из кобуры.
     — Константин, не надо дергаться, — очень тихо сказал я. — Сколько их на самом деле — мы не знаем.
     Агрессивные незнакомцы медленно двинулись к нам (продолжая держать нас на прицеле, разумеется), и я смог рассмотреть их получше.
     «Определенно бандиты, — заключил я. — Но вооружены по высшему разряду. На кого-то охотятся. Или на что-то».
     Блондин в потертом камуфле и высоких, почти до колена, американских шнурованных ботинках был в этой группе, конечно же, предводителем. В его руках чванился автомат АС «Вал». Лицо предводителя было неумным и отекшим, рот — гнилозубым.
     — Стволы на землю, — снова потребовал предводитель. — Третий раз повторять не буду. Меня зовут Коча.
     «Коча! Словно бы это что-то объясняет!» — подумал я.
     Никогда ни о каком Коче мне слыхать не приходилось. И слава Богу, ага?
     Медленно, плавно Борхес обернулся к нам с Константином и посмотрел на нас побудительно.
     — Я бы послушался, ребята, — сказал он. — Лично я зарубаться с ними не готов.
     С этими словами Борхес сбросил на землю свой автомат.
     — Да и я не готов, — пробормотал я. — Стрельба из автоматического оружия — развлечение, которого меньше всего хочется в шесть утра по московскому времени.
     — Ну даже и не знаю, — пожал плечами Тополь. — Двух я бы завалил влегкую.
     — Константин, не дури. — Я вновь вполголоса воззвал к его благоразумию.
     Пока Костя аккуратно укладывал свою FN 2012 на траву рядом с тропой, я рассматривал спутников самовлюбленного Кочи.
     Слева от своего, скажем так, лидера стоял конопатый, с безвольным подбородком коротышка, сжимающий в граблях высокотемпный автомат Никонова образца 1994 года, он же АН-94 «Абакан».
     Мне всегда нравилась такая вот машинка — пока мой «калаш» выпускал пулю, «Абакан» выпускал две. Даже Костина штурмовая винтовка FN 2012 не поспевала за ним. И лишь врожденная лень вкупе с врожденной скупостью каждый раз отвращали меня от того, чтобы наконец купить «Абакан» и успокоиться.
     Впоследствии конопатый владелец «Абакана» представился как Джу-Джу.
     В двух метрах от Джу-Джу стоял Жаба, бывший вольный сталкер. Этого нерукоподатного подлеца я немного знал. Точнее сказать, краем глаза видал в сталкерских барах и кое-что о нем слыхал. В связи с Жабой припоминались мне какие-то мутные истории со жмурами и неотданными долгами…
     Жаба был вооружен РПД — ручным пулеметом Дегтярева образца 1944 года.
     «Хренасе, — подумал я. — РПД! Что за странная манера, собираясь за хабаром, вооружаться как на войну? Тем более как на Вторую мировую войну?»
     В самом деле, РПД был оружием древним, как дерьмо птеродактиля. Громоздким, как оглобля. И дальнобойным, как стратегическая ракета «Тополь-2».
     Про «Тополь-2» шучу, конечно.
     (Впрочем, как показали дальнейшие события, Жаба со своим «Дегтяревым» пришелся очень даже к месту.)
     Ну а четвертый бандит был скорее смешным, чем грозным или гнусным — позади всех перетаптывался совсем молодой, лет семнадцати, боец в черном комбинезоне наподобие костюмов ниндзя из восточноазиатских боевиков.
     В целях оказания психологического давления на нас он сжимал в руках обрез некоего помпового ружья (их на рынок по десять моделей в год новых выбрасывают, так что помнить и узнавать все ну никак невозможно).
     Но помповое ружье было явно не самым главным его оружием, потому что за спиной у «ниндзя» висел… арбалет!
     «Сектант какой-то, что ли? Или с ролевки сбежал по „Властелину колец“? Умора, вообще…»
     Впрочем, чуть присмотревшись к арбалету, я был вынужден признать, что конкретно этот образец, судя по ряду косвенных признаков, исключительно недешев и, вероятно, имеет завидную мощность.
     Молодой арбалетчик представиться не удосужился. Поэтому и будет он Ниндзя до самого конца моего повествования.
     Тем временем Борхес взял на себя функции главного переговорщика и попытался наладить коммуникацию. Без огонька, впрочем:
     — Ну это… вы хоть скажите, в чем проблема?
     «В чем проблема… Проблема в том, что кто-то думает, будто в наших контейнерах полно ценных артефактов, а в наших бумажниках — полно ценных бумажек. А за наши стволы можно выручить неплохие бабки, если толкнуть их с умом», — промолчал я.
     Но я, как ни странно, ошибся.
     — Ты стреляешь нормально, братка? — поинтересовался Коча, опуская автомат (вот уж чего я от него не ожидал!) и почесывая небритую скулу.
     — Пока никто не жаловался, — буркнул наш проводник.
     — А в рукопашной как? — не отставал Коча.
     — В рукопашной не особо. Я считаю, если стреляешь нормально, это лишнее, — пояснил Борхес невозмутимым тоном.
     Коча криво улыбнулся — ответ Борхеса, похоже, ему понравился — и, оставив нашего проводника за спиной, направился ко мне.
     — А ты, братка, что?
     — Я вижу третьим глазом аномалии, — соврал я, не краснея.
     — Серьезно, что ли?
     — Серьезно. Но только не все и не всегда, — без тени улыбки уточнил я.
     — Ну а ты чем похвастаешься? — этот вопрос был адресован к Тополю (который, если судить по каменному выражению его и так не то чтобы мимически богатого лица, по-прежнему спал на ходу).
     — А я могу двинуть в рыло так, что башка от позвоночника отлетит, — с каким-то особенно зловещим добродушием отвечал Костя. — Я — боксер-фристайлер!
     Стоило Косте сообщить эту на сто процентов правдивую информацию о себе, как Джу-Джу тотчас навел на него «Абакан», а Жаба — РПД.
     — Ты полегче, полегче, братка. — Коча отстранился от Тополя. Он, конечно, делал вид, что не воспринял слова Тополя всерьез. Но по тому, как ссутулились его плечи, я понял: воспринял.
     — А чего «полегче»? Ты спросил — я ответил.
     «Эх, всыпать бы этой несвятой четверице по первое число. В наших с Костей лучших традициях! Но с другой стороны, как же лень поутру махать руками и ногами!»
     В общем, я вспомнил одного древнего китайца, который учил, что воистину велик тот, кто умеет ждать, и решил — что? Вот именно: подождать. Может, сейчас они обыщут нас, поймут, что взять нечего и отправятся своей дорожкой?
     Но не тут-то было.
     — Вот что, мужики. Мы не просто так к вам пристебались. Нам помощь нужна. Квалифицированная. Помощь таких дельных мужиков, как вы.
     — Помощь? — как Борхес ни старался, чтобы его голос звучал бесстрастно, ему это не удалось. — И какая?
     — Да старушечку одну через дорогу надо перевести. Мы-то сами не решаемся. Остается только вас попросить. А еще мы с братвой скворечник смастерили. К дереву его прибить сами, не можем, молотком пользоваться не умеем, — в свойственной бандосам манере взялся вдруг острить молчавший доселе Джу-Джу.
     — Не та сейчас ситуация, чтобы шутки шутить, — неодобрительно отозвался Борхес. — Но поскольку мой ствол лежит на земле, а твой у тебя в руках, мне ничего не остается, как сделать вид, что твоя шутка смешная. Ха-ха.
     Джу-Джу угрожающе глянул на Борхеса, но, к счастью, Коча не стал лезть в бутылку и не двинул нашего проводника прикладом (как в принципе мог быть наказан его «нечеткий базар»). Более того, Коча остановил Джу-Джу решительным жестом и ответил Борхесу вполне конструктивно:
     — Если без шуток, нашего братана Отто кровососы побрали.
     — Ваш братан Отто что, немец? — неприязненно осведомился Борхес.
     С моей точки зрения, Борхес проявлял непозволительную в нашем положении болтливость. В Зоне никто не любит лишних вопросов, ну а бандиты в этом отношении абсолютные чемпионы. Однако и в этот раз его «нечеткий базар» встретил полное понимание Кочи.
     — Не надо грязи. Отто — наш, русский. Просто он пять лет бундесов нелегально через Периметр водил. Вот и взял себе правильное погоняло, чтобы бундесы чувствовали, что пацан он ровный. Отто и на дойче нормально шпрехает.
     — А что значит «кровососы побрали»? — не выдержал я (меня, в отличие от Борхеса, волновали вещи посущественней национальности Отто). — Ведь кровососы — не менты. Они протоколы не составляют и в обезьянник не сажают. Они сразу жрут. Высасывают. Насмерть.
     — Типа мы кровососов никогда не видели. — Коча посмотрел на меня с усталой снисходительностью, как на ребенка. — В том-то и дело, братка, это не обычные кровососы были. А какие-то, ну… неместные, что ли. Рожи у них были розовые. И грабли розовые. А жвалы такие гнусные, типа малинового цвета.
     — Может, тогда не кровососы? — предположил Борхес.
     — Кровососы. Потому что такие же невидимки. Три твари было. Они схватили Отто, когда он «волчьи слезы» собирал. Мы, конечно, стреляли. Но не попали. А может, и попали… Но на планах кровососов это ни хрена не сказалось!
     — И что? — наконец история стала интересна даже Тополю.
     — Уволокли Отто! Мы проследили за тварями по сигналу его ПДА. Они его на земснаряд утащили. Он тут недалеко, километр двести метров всего.
     — И что?
     — А то, что вызволить его надо.
     — Так вызволяйте, кто мешает?
     — Нам одним не справиться. Нам еще народ нужен. Кровосос — это тебе не тушкан. Живучий, гад.
     — Может, те кровососы, которые с розовыми лицами и розовыми руками, они не такие сильные? — предположил я на правах утешительной теории. — Ведь вашего друга Отто они заломать так и не сумели!
     — Они сумели бы. Но они ни хрена не захотели. Разницу чуешь, братка?
     — Ну, чую. — Я сделал кислую мину.
     Как некстати все это было! Нам с Тополем была дорога каждая минута. И терять драгоценное время на какого-то Отто-бандюгана и наверняка отпетую сволочь — никому из нас не хотелось. Но…
     — Ладно. Давайте, что ли, и правда сходим на этот земснаряд. Освободим парня. Если, конечно, он еще жив. Поддержим мужиков. Зона она, как-никак, на всех одна, — вдруг сказал Тополь прочувствованным голосом. — Вот если бы меня кровососы украли, вы бы за мной на земснаряд пошли? — Костя обвел всю компанию многозначительно-вопросительным взглядом.
     — Спрашиваешь! — сказал я.
     — А куда деваться? — вздохнул Борхес. — Деньги-то плачены!
     — И я пошел бы! — Коча решительно сжал кулаки. — Показал бы этой нечисти, кто тут пахан!
     — Ну а я за Кочей хоть в ад! — проблеял Джу-Джу.
     — А я что? — огрызнулся Жаба. — И я пошел бы, ясен пень!
     Ну а Ниндзя с арбалетом ничего не сказал. Впрочем, этого никто, кроме меня, не заметил.
     Мы подняли с земли наши стволы и последовали за Кочей и его угрюмыми друзьями.
     
     Всех наших благих намерений, конечно, не хватило бы, чтобы справиться с тремя кровососами. Пусть даже и «неместными», как определил их Коча.
     С этой незатейливой мысли Борхес и начал свою речь на импровизированном военном совете, который мы устроили в тени проржавленного грузовика ЗИЛ-157.
     Вообще-то это была моя партия. Я любил спускать людей с небес на землю, давить на реализм и прагматизм. Но легко уступил свои полномочия Борхесу. В конце концов, как он справедливо заметил, это ему деньги плачены.
     — Кровососы сейчас наверняка прячутся в самых темных уголках трюма этого вашего земснаряда. Зачуяв нас, они, конечно же, войдут в боевой режим, а в боевом режиме эти твари почти невидимы даже при хорошем освещении. Хорошего освещения в трюме нет, поэтому они будут невидимы совершенно. Что же делать?
     — Об этом мы с братвой уже подумали, — сказал Коча. — У меня и вот у него, — он ткнул пальцем в Ниндзя, — есть особая приблуда к детектору «Велес», показывает кровососа с пятнадцати метров. Будете гасить туда же, куда и мы.
     — Целеуказание огнем по-научному называется, — ввернул довольный Тополь.
     Борхес покачал головой.
     — Мужики, — сказал он, — это получится, только если мы выгоним кровососов наружу. В трюмах очень тесно. Мы там либо друг друга рикошетами поубиваем, либо вообще никакого целеуказания огнем организовать не сможем.
     — И что ты предлагаешь, умник? — зло ощерился Коча.
     — Я предлагаю придумать, как заставить кровососов выйти из трюма, — пожал плечами Борхес.
     — Забросаем земснаряд гранатами вдоль борта! — предложил Жаба.
     — А Отто? Он что, думаешь, бессмертный и гранаты его не берут? — резонно возразил Коча.
     — Так я же говорю «вдоль борта», — обиженно буркнул Жаба.
     — Да не сможешь ты ничего гарантировать — у борта твоя грена упала или в трюм случайно провалилась. Не говорю уже об осколках.
     — Ладно, я все понял, — устало вздохнул Борхес. — Придется воспользоваться моей машинкой.
     — Что еще за «машинка»? — подозрительно осведомился Жаба.
     Я уже заметил: он воспринял наше легкое согласие помочь со спасением Отто как признак какого-то особо подлого скрытого умысла.
     — У меня ранцевый огнемет в тайнике припрятан. Если возьмем его, кровососам не поздоровится. Не возьмем — не поздоровится нам.
     Все четверо бандитов синхронно засопели — как видно, осмысляли услышанное.
     Мы с Костей переглянулись — а Борхес-то наш не промах! Столько лет из себя поведенного на книжной мистике ботаника изображал, а у самого по тайникам ранцевые огнеметы… Может, у него где-то и ядерная боеголовка листиками замаскирована?
     — А где тайник-то твой? — приподнял бровь Коча.
     — За Котлом.
     — Это здесь аномальное поле такое, — пояснил Тополь специально для бандитов. Судя по их напряженным лицам, объяснение оказалось очень кстати.
     — Сколько идти? По времени?
     — За два часа обернуться успеем.
     — Ч-черт, — выругался Коча. — Да они за два часа Отто на хрящики разгрызут!
     — Хотели бы — уже разгрызли бы, — резонно возразил Джу-Джу.
     
     Котел состоял из приметного холма, взятого в скобки двух стариц, заполненных удивительно прозрачной для Зоны водой.
     Весь холм был словно иссечен гигантским штык-ножом. Глубокие трещины уходили на десятки метров в глубь израненной земли. Из них то и дело вырывались на поверхность языки призрачного недоброго огня — точно горел ацетилен.
     Спецы, не поленившиеся пройти через лабиринт трещин за жирным хабаром в костюмах высшего класса защиты с замкнутым дыхательным циклом, говорили, что аномальное свечение не жжется, как настоящее пламя, а поражает человека субатомными обломками — мезонами. А еще рвутся там из земли короткоживущие изотопы радона — это я вам как бывший физик говорю… Но вот откуда они там берутся и почему никак не закончатся — это, уж извините, бывшего физика в моем лице ставит в тупик.
     Но главная достопримечательность Котла — радуга.
     Не всякий день ее видно. А когда видно, говорят, ничего хорошего это не предвещает. Если есть радуга — значит, активность аномалий и мутантов удвоилась, а то и утроилась.
     Да и цвета у той радуги зловещие, апокалиптические: багряно-красный, мандариново-оранжевый и химически-синий. Увидев эту радугу, так и ждешь, что из-за саркофага Четвертого энергоблока выйдут в своих белых хламидах крылатые вестники и протрубят в трубы: «Трындец вам всем, грешники! Готовьтесь, сейчас будет жарко!»
     Стоит ли говорить, что в тот день, когда мы шли за огнеметом Борхеса, радуга как раз была? Яркая, как последние минуты жизни Димы Шухова, великого первосталкера.
     Но радуга радугой, а до тайника мы доковыляли бодрячком.
     Я больше того скажу: радуга нам даже помогла! Изрядный табун псевдоплотей — голов пятнадцать, если не двадцать — двинулся было в нашу сторону, но, завидев радугу, раздумал и, разочарованно похрюкивая, заспешил куда-то на север.
     
     Тайник Борхеса был устроен как-то очень по-эльфийски — в корнях рослой, вековой сосны.
     А ранцевый огнемет ЛПО-50 — к слову, вещичка раритетная и вследствие раритетности не самая дешевая — был очень по-простецки завернут в восемь слоев полиэтиленовой пленки.
     Учить да лечить Борхеса я, конечно, не стал. Но про себя подумал, что с такими делами огнемет скоро отсыреет вместе со всей своей пневматикой и толку от него будет как от швабры.
     — А огнесмесь-то у тебя есть? — задал не вполне своевременный, но резонный вопрос Тополь.
     — Огнесмесь? — хитро прищурившись, переспросил Борхес. — Не боись, сейчас набодяжим!
     Вслед за этим — под нетерпеливыми, тяжелыми взглядами бандитов — Борхес вытащил из-под сплетения корней две замызганные пластиковые канистры.
     — Мужики, сбегайте кто-нибудь за водой, а? — попросил он у людей Кочи.
     — Пусть твои бегают, — покачал головой бандит.
     Ну уж конечно! «Понятия», бандитский кодекс чести, работать им не позволяли даже в таких скромных объемах.
     Стоит ли говорить, что в ту секунду я испытал жгучее желание срезать всех четверых благородных разбойников одной длинной, щедрой очередью?
     Кстати, я мог это сделать совершенно элементарно, поскольку все наше автоматическое оружие бандиты разрешили нам подобрать сразу после того, как мы договорились о совместных действиях по спасению Отто.
     Увы, слово настоящего сталкера — железо.
     Дал слово — не отступайся от него.
     Зона не простит.
     Так что мы с Тополем, красноречиво переглянувшись (Костя определенно думал о том же, что и я: длинная очередь, уложить всех четвертых, но слово дано, Зона не простит), бросили жребий, и мой старинный напарник, как проигравший, потащился к ближайшей старице с хрустальной водой, прихватив обе пластиковых канистры.
     Пока Тополь ходил, Борхес вытащил из рюкзака жаропрочную накидку «Саламандра», прекрасный противогаз ГП-15 и пару грубых асбестовых рукавиц.
     Все это Борхес на себя не спеша надел и как следует подогнал ремешками.
     Приняв от Кости канистры, он широкими шагами направился в Котел, бесстрашно прошел между двумя столбами призрачного голубого огня и опустил канистры прямо на спекшийся грунт.
     — Что это он творит? — вполголоса поинтересовался Коча.
     — Похоже, сейчас станет превращать воду в керосин, — сказал я.
     — Лучше бы в водяру, — сказал Джу-Джу и вдруг жизнерадостно заржал.
     Несмотря на всю фантастичность происходящего, мы даже не были особенно удивлены, когда в принесенных Борхесом канистрах обнаружилась маслянистая жидкость с дурманящим бензиновым запахом.
     Мы были в Зоне, а Зона — это поле чудес. Есть среди этих чудес и полезные.
     
История первая, об искусстве жеста
     Однажды, лет шесть назад, в радостном и нежном месяце ноябре меня уже захватывали в плен бандиты. Это случилось в районе колхоза «Хиросима».
     В отличие от этого раза с Кочей и Ко, я был сам виноват — не фиг было с похмелья в Зону соваться. Зона — она похмелья не очень терпит. Зона — она любит когда все в меру… В общем, захватили.
     В этой шайке их было трое.
     Первого, с мефистофелевской бородкой и карими, чуть раскосыми глазами, как сейчас помню, звали Шейх. Поговаривали, что он был рожден русской матерью от египетского отельного уборщика, не знаю, правда ли это, но ни от отца, ни от матери он ничего хорошего не унаследовал.
     Второй отзывался на кличку Монета. Он погиб буквально в следующем после этого случая месяце. Но тогда-то я об этом не знал, в противном случае ненавидел бы его чуточку меньше.
     Ну а третий был известен как Зуриков. Я уже говорил вам, что, по моему мнению, только редкие звездюки ходят в Зону под своими фамилиями и что исключений из этого правила я лично не видел? Значит, повторюсь…
     Зуриков был обладателем длинной ваххабитской бороды и голубых глаз попа-расстриги. Руки же у него были красными, словно он их специально свеклой натирал перед тем, как через Периметр перейти. Пару раз я видел всю троицу то там, то сям — когда в стрип-баре, когда на авторынке, а когда и в «Лейке»…
     Ситуация была явно не в мою пользу. Меня быстро разоружили. Опустошили мой контейнер для артефактов. Забрали даже наличность из бумажника, который я зачем-то взял с собой. И ладно бы отпустить обобранного до нитки сталкера восвояси, так нет же!
     — Агропром хорошо знаешь? — спросил меня Шейх, тыча мне в висок холодным дулом своего пижонского «Магнума».
     — Ну, допустим, — осторожно отвечал я.
     — А где Двойной Колодец, знаешь?
     — Примерно.
     — Значит, будешь проводником, — нисколько не вопросительным, а очень даже утвердительным тоном сказал Шейх.
     — А что мне за это будет? — поинтересовался я с широкой коммивояжёрской улыбкой.
     — Мы тебя за это не убьем, — мрачно хмыкнул Шейх.
     — И лучше бы тебе не выначиваться, — веским тоном добавил Зуриков.
     Ну, в общем, я повел их — а что было делать? Шел я молча, проклиная все на свете и в особенности свою похмельную слабость, заставившую меня задремать на поросшей мхом и ложно-безопасной кочке посреди леса, то есть в совершенно не предназначенном для этого месте.
     Хотелось пить, но пить они не давали. Хотелось есть, но на вопросы об обеде Зуриков, Шейх и Монета лишь отругивались.
     Наконец они таки решили сделать привал.
     В моей душе к тому моменту скопилось уже столько яда и гноя, что эта смесь даже перестала оказывать влияние на выражение моего лица. Кстати, лицо у меня было ангельским — безмятежным, радостным и чуточку небритым.
     Привал мы затеяли в помещении автозаправочной станции. Кто не знает этого облупленного, с выбитыми окнами здания, чья крыша похожа на перевернутый таз для стирки белья и чей бетонный пол то и дело вздыбливается пучками арматуры?
     Я сел у стены — именно там, куда мне велел сесть Шейх, а точнее, серебристый ствол его «Магнума».
     Они сели на пол, ближе к окошку кассира. Монета, который был в этой троице чем-то вроде вьючного скота, вытащил из рюкзака еду — тушенку, пакеты с молоком, хлеб и даже яблоки. И они принялись есть — Зуриков, как сейчас помню, громко чавкал.
     Я деликатно напомнил активно работающей челюстями троице о своем существовании, но в ответ мне раздалось лишь сытое ржание.
     Так я и сидел у стены, разглядывая ногти то на левой, то на правой руке. Не скажу даже, что я «лелеял планы мести». Я их не «лелеял». Я был уверен — моя месть будет настолько страшной, насколько это вообще возможно. И кара небес — она еще как обрушится.
     Но виду я не подавал. Сидел, насвистывал вполголоса.
     Наконец кто-то из бандосов — кажется, Монета — повернулся вполоборота ко мне и кинул мне, словно собаке, банку тушенки. Типа сжалился над убогим.
     Банка шлепнулась и покатилась ко мне по пыльному бетону.
     Я осторожно остановил ценный цилиндрик и поставил его на попа — чай, не гордый.
     — Еще бы не помешала ложка. Мою-то вы конфисковали, — сказал я спокойным голосом.
     — А хер тебе не ложка? Аристократ, что ли? — глумливо осведомился Шейх и вся троица согнулась пополам от смеха.
     Отсмеявшись, все трое вновь воззрились на меня с жадностью зрителей, впервые пришедших в 3D-кинотеатр.
     С минуту я смотрел на банку с тушенкой. Затем аккуратно сжал ее двумя руками и… выверенным, но исполненным силы движением саданул банкой о прут арматуры, торчащий из бетона в районе моего правого бедра. В крышке банки образовалась треугольная «рана».
     Медленно, с достоинством, под любопытными взглядами Зурикова, Шейха и Монеты я схватился зубами, благо зубы у меня крепкие, за край жестяного надреза, сделанного арматуриной, и потянул край на себя, одновременно поворачивая банку по часовой стрелке.
     Таким образом я вырвал из крышки солидный кус жести.
     Эту-то жесть я и стал аккуратно стискивать пальцами, одновременно где надо прижимая, а где надо скругляя. Пока не сделал из этого куска жести некое первобытное подобие ложки — скорее правда, не русской, а китайской ложки, какие подают к перченым супам в китайских ресторанах от самых дешевых до самых навороченных.
     Этой-то самой ложкой я выбрал из банки с тушенкой прозрачный жир, который всегда ненавидел, очистил от жира мясо и молча, не говоря ни слова и не совершая лицом ни одного мимического движения, медленно и сосредоточенно съел содержимое банки с тушенкой этой вот, сделанной собственноручно, ложкой. Затем вложил ложку в пустую банку и аккуратно отставил банку в сторону.
     Да, я рассчитывал на эффект.
     Но тот эффект, которого я добился, стал неожиданностью даже для меня.
     — Да он, по ходу, псих… Больной на всю башку, — прочувствованно пробормотал Зуриков. Лицо его было белым как полотно и очень испуганным.
     — Ну, братва мне вообще говорила, что Комбат этот того… Но теперь сам вижу, что пристрелить на месте — это самое правильное, что с ним можно сделать, — это был Шейх.
     — Стрелять? Ты его застрели еще попробуй. Когда он, сука, банки зубами открывает, — сказал Монета.
     Несмотря на вялые словесные угрозы, они смотрели на меня, как трое школьников на призрак Ленина, сбежавший из мавзолея. И это притом, что именно у них, у них, а не у меня, были и стволы, и патроны к ним и, в конце концов, значительный перевес в численности!
     Вот именно это и называется «моральное превосходство». Именно то, что я, сам того не желая, продемонстрировал своим пленителям, когда невозмутимо вскрыл и опустошил банку с брошенной мне, как собаке, едой.
     — Ладно, братва, ну его к бесу, такого проводника. Зазеваемся — а он нас голыми руками как цыплят передавит, — как бы в шутку сказал Зуриков.
     Шейх только сплюнул — в знак согласия.
     А Монета — тот вообще никогда и ни в чем принципиальном не возражал.
     Какова же мораль у этой неброской бандитской истории, спросите вы?
     Сам не знаю. Но уверен, там, в этой морали, должна идти речь о красоте жеста. Ну и о силе духа, хотя это звучит слишком пафосно.
     
     
Глава 5. Штурм земснаряда 
     
     How Many More Times,
     Treat me the way you wanna do?
     How Many More Times,
     Treat me the way you wanna do?
     «How Many More Times», Led Zeppelin
     
     Несмотря на весь мой скепсис относительно Ниндзя, он оказался едва ли не самым полезным бойцом нашего скороспелого отряда.
     Высланный главарем Кочей вперед, в боевое охранение, Ниндзя успешно обнаружил при помощи своего модернизированного детектора «Велес» кровососа.
     Кровосос — как мы и опасались — находился в боевом режиме, то есть был невидим да вдобавок еще и прятался от дневного света под крутым бортом лежащего на отмели баркаса.
     Сообразуясь с показаниями своего «Велеса», Ниндзя ползком подкрался к нему на дальность действительного огня и всадил тяжелую бронебойную стрелу из арбалета прямо в правую глазницу монстра.
     Разъяренный кровосос вынужденно вышел из боевого режима, и когда он был уже хорошо различим невооруженным глазом, его как следует нашпиговал свинцом из своего «Вала» Коча.
     Поскольку автомат этот имеет великолепный интегрированный глушитель, остальные кровососы, засевшие в трюме земснаряда, не слышали стрельбы и не успели подготовиться к нашему визиту.
     
     Дальше действовали так.
     Борхес и Жаба поднялись на нос баркаса. Жаба благодаря своему могучему пулемету Дегтярева должен был служить нашей, так сказать, артиллерией. Борхес — со своим-то огнеметом! — выполнял вообще функции авиаподдержки с ее непременным напалмом и прочими ужасами, противными Гаагской конвенции.
     Ну а мы с Тополем, Джу-Джу и Кочей залегли цепью так, чтобы каждый из нас мог держать под огнем и весь левый борт земснаряда, и его корму. Что же до Ниндзя, то он изготовился к броску к трюмам земснаряда как только позволит обстановка.
     Коча дал отмашку — и пошла плясать губерния!
     Борхес, который от греха подальше снова надел асбестовые рукавицы и накидку «Саламандра», нажал на спусковую скобу огнемета. Упругая струя жидкого пламени с ревом облизала весь правый борт земснаряда.
     Замысел заключался в том, чтобы напугать кровососов вставшей по правому борту земснаряда стеной огня. Мы надеялись, что загорятся остатки краски, что на палубе займутся истлевшие доски, что, наконец, через прорехи в ржавчине по земснаряду начнет расползаться удушливый горячий дым, который выкурит кровососов, как комаров!
     Борхес дал еще три импульса.
     Детектор Кочи не фиксировал движения кровососов. Да и вообще их присутствие пока ни из чего не явствовало.
     Кровососов, похоже, экранировали массивные железные детали земснаряда. Поэтому Борхес продолжал обрабатывать огнем проржавленную коробку судна, словно его целью было запечь кровососов в собственном соку.
     Наконец что-то грузно плюхнулось в лужу жидкой грязи у кормового среза земснаряда — и Коча, жизнерадостно выматерившись, дал длинную очередь трассирующими пулями.
     Целеуказание, стало быть.
     Все мы тоже открыли огонь. Джу-Джу, который был ближе других, швырнул в грязь одну за другой две гранаты.
     — А вот второй! — заорал Коча. — У самого носа, сука!
     После чего он выпустил две очереди в новом направлении.
     Должен честно признаться: не уверен, что я попал хотя бы один раз.
     А вот Жаба, имевший самую солидную пушку — а именно РПД, — определенно попал, поскольку после одной его особо заливистой очереди прямо из воздуха вдруг вывалился серый тюк радиоактивного мяса с розовыми пятнами на коже.
     Тюк грузно рухнул на землю — причем в считаных метрах от Кости! Так что, возможно, Жаба моему другу жизнь спас.
     «Надо же, — расчувствовался я. — Жизнь! Спас! Косте! А с виду — мудак мудаком».
     Последнего кровососа выкурил светошумовыми гранатами Ниндзя, который к тому моменту уже пробрался в трюм земснаряда через прореху близ якорного клюза.
     Ополоумевшая тварь не нашла ничего лучше, как взбежать по разваливающемуся трапу на ходовой мостик и уже оттуда сигануть вниз, разбив при этом единственное уцелевшее стекло.
     По этому-то стеклу мы кровососа и засекли. Двумя короткими очередями Костя положил конец этому поднадоевшему спектаклю.
     — Ну чего… Айда на борт! — сказал Коча, приняв на свой ПДА от Ниндзя сообщение «Все чисто».
     
     В трюм спускаться совсем не хотелось.
     Ну то есть совсем-совсем.
     Трап был узким, ненадежным, и хотя Коча уверял, глядя на свой детектор, что никаких кровососов в трюме уже не осталось, я как бывалый сталкер понимал: кроме кровососов здесь нас может поджидать сотня других опасностей.
     Все внутренности землечерпалки давным-давно могли зарасти ржавыми волосами что твоей паутиной. Хищным лишайникам-невидимкам ничто не мешало облепить переборки. Ну а в трюмах почему бы не обосноваться ведьмину студню? Не говоря уже о жадинках, которые тоже уважают подобные местечки…
     В пару жадинок мы и впрямь вляпались.
     Из одной, чертыхаясь, Джу-Джу смог выскочить самостоятельно. Ну а из второй Жабу пришлось вытаскивать стандартным сталкерским методом: побросав к ногам захваченного аномалией бандита все наши тяжелые рюкзаки. Жадинка перегрузилась и лопнула. Но осадочек, как говорится, остался.
     Наконец мы нашли Отто.
     Он лежал в самой дальней части трюма на грубой деревянной лавке.
     То, что это именно Отто, по большому счету было ясно только по обуви да по краю типичной бандитской кольчужки, которая торчала из-под грязного и скверно пахнущего савана, в который Отто был спеленут.
     Саван был мокрым — его смочили какой-то жидкостью из древней, грязной трехлитровой банки, что стояла тут же на палубе.
     Рядом с банкой, на газете, валялись медицинские инструменты — тридцатикубовый шприц, несколько надломленных ампул без маркировки, комок грязной ваты (ею явно вытирали чью-то кровь), а также пинцет и скальпель. Было ясно, что над человеком, спеленутым в саван, производились какие-то пугающие медицинские манипуляции. Как минимум ему нечто кололи. Или брали какие-то биопробы — тканей, что ли, или костного мозга… Что именно кололи и зачем брали — об этом думать совершенно не хотелось!
     — Он, кажется, дышит, — сказал Коча, который первым, с трудом поборов брезгливость, наклонился к груди лежащего товарища.
     — Ты хоть с лица байду эту убери — глянем, что там, — потребовал Жаба.
     По нарочитой развязности его тона я понял, что на самом деле ему очень не хочется смотреть на Отто.
     Коча отвернул полог савана.
     Нам открылось лицо спасенного.
     Как ни странно, на нем не было следов насилия — ни свежих порезов, ни синяков. Бледное, немного одутловатое и бесстрастное — лицо человека, давно заснувшего глубоким сном без сновидений.
     А вот кожа на шее бедняги Отто — она была странной. Такой… гладко-розовой… с химическим каким-то отливом… словно бы напитанной дурными телесными соками.
     — Розовый как кровосос, — тихо промолвил Джу-Джу.
     Никто ему не ответил. Потому что в то мгновение все думали об одном и том же.
     Нет, Отто не спит. И он не мертв.
     В своем смердящем, пропитанном подозрительной химией саване он ждет мутаций, которыми уже беременно его обреченное тело. Эти мутации сделают из него, человека, кровососа новой породы — такого же точно, как те, которые похитили его и принесли сюда.
     Но кто придумал это? Кто хозяин этого зловещего трюма? Кто вскрывал ампулы и вводил в тело оглушенного бандита вещества? И в какой лаборатории эти вещества произведены? Ох, сколько было вопросов…
     — Сдается мне, вашему Отто уже не поможешь. — Тополь наконец нарушил гнетущую раздумчивую тишину.
     — В смысле? — с вызовом спросил Коча.
     — В смысле, что если мы сделаем попытку унести его отсюда, он не ровен час прямо у нас на руках мутирует в кровожадное существо, которое тут же предпримет попытку высосать нас досуха!
     — Да не гони беса! — взвыл Джу-Джу. — Наш братан и не из таких передряг выбирался!
     — Ну, дело ваше, — заметил Тополь, красноречиво поглядывая то на меня, то на Борхеса. — Все, что от нас требовалось, мы сделали. Теперь нам и по своим делам пора. Надеюсь, возражений нет?
     Коча еще раздумывал, как там у него с возражениями, когда по ту сторону проржавленного борта землечерпалки вдруг загремел мегафон:
     — Граждане бандиты! Вы окружены, сопротивление бесполезно! Выходите по одному! Оружие выбрасывайте у выхода и поднимайте руки! Имейте в виду: при малейшем неповиновении огонь на поражение вам обеспечен!
     Повисла напряженная пауза. Кого еще принесла нелегкая?
     И, главное, обидно получается! Мы выкурили кровососов из трюма земснаряда — и сами себя в эту же ловушку загнали!
     Мегафонный голос, конечно же, не унимался.
     — Граждане бандиты! С вами говорит майор Филиппов, заместитель по разведке полковника Буянова! Требую в последний раз — выходите по одному и поднимайте руки! Гарантирую вам соблюдение ваших основных прав задержанных в рамках уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации!
     — Значит, ногами бить не будут, — нервно хихикнул Жаба.
     — По крайней мере не сразу, — в тон ему ответил Джу-Джу.
     Я, пока суд да дело, сел на ближайшую табуретку.
     Положение требовалось обмозговать. А обмозговывать я предпочитаю сидя.
     Конечно, если бы мы с Тополем и Борхесом были по-настоящему крутыми ребятами — ну примерно на уровне подразделения «Антитеррор», — мы бы в короткой рукопашной схватке разоружили всех бандитов, а затем вывели их на белый свет под прицелом своих стволов. (А как же «слово», «Зона не простит»? — спросите вы. Отвечаю: мы им обещали помочь с Отто и мы им помогли. Больше мы бандитам ничего не обещали и теперь были вольны поступать с ними как вздумается.)
     Так вот… Будь мы «Антитеррором» — разоружили бы и скрутили. Благодаря этому из «граждан бандитов» мы бы превратились в благородных пособников правосудия, случайно оказавшихся рядом с заварухой, привлекшей внимание бойцов майора Филиппова.
     Увы, мы были немолодыми, разочарованными в жизни пофигистами, вдобавок изрядно уставшими во время штурма земснаряда.
     Да и Коча не предоставил нам выбора.
     Он в сердцах сплюнул и процедил сквозь зубы:
     — Хрен с ними. Покрошат всех, как позавчера на Овощебазе. Значит, сдаемся.
     После чего бодрой атлетической рысцой бравый главарь бандитов заспешил через темный трюм к трапу.
     Спустя две минуты все мы уже были уложены мордами в жухлую траву. А над нами балагурили и перешучивались дюжие хлопцы в камуфляже. Это были бойцы разведроты российского полка миротворцев «Знамя дружбы», входящего в состав Анфора.
     Не знаю, как сложилась бы наша судьба, но замкомвзвода у них оказался бритый наголо коренастый мужичок, служивший когда-то вместе с Костей на Речном Кордоне.
     — Уткин?! Ты, что ли?! — осведомился он, присев над нами на корточки.
     — Ну, я… А-а-а!.. Кого я вижу! Савелий! Старый гребанько! По-прежнему, что ли, чемпион батальона?
     — По-прежнему. Тебя-то нет больше. Бороться не с кем, — отвечал коренастый. — Ты чего в бандиты подался, Уткин? Хабар собирать разучился?
     — Да я не подался, Савелий! Оно случайно получилось.
     — Не могу уже слышать эти «случайно», — устало проворчал бывший Костин сослуживец.
     — Хочешь верь, хочешь нет, но я тебе, Савелий Михайлович, официально заявляю, что я, а также мой компаньон Владимир Сергеич Пушкарев и наш проводник… гхм…
     — Вячеслав Вячеславович Пустомолов, — ловко вставил Борхес, по-черепашьи изогнув над землей шею.
     — Да, и Пустомолов, — легко подхватил Костя, — находимся в самостоятельном рейде в поисках нашей собаки по кличке Капсюль и никакого отношения к бандитам не имеем!
     Последние слова Тополь вынужденно прокричал — в считаных метрах от нас садился вертолет Ми-17 с опознавательными знаками украинских ВВС на борту.
     — Имеете или нет, разберемся, — подытожил Савелий и приказал своим подчиненным: — Этих троих на борт и в штаб. Остальных обыщите и грузите по двое на бэтээры.
     И реальность вокруг нас снова завертелась, что твоя птичья карусель.
     
     
Глава 6. В гостях у полковника Буянова 
     
     I guess I'll always be
     A soldier of fortune…
     «Soldier of Fortune», Deep Purple
     
     На время перелета нам завязали глаза. Но когда Ми-17 с маху ткнулся колесами в плотный прибрежный песок Припяти, приятель Кости Савелий Михайлович развязал нас и снял наглазные повязки.
     Действовал он вообще-то не по инструкции. Но ему явно было лень тащить нас под локти, как каких-то пойманных шпионов, да еще при этом на каждом шагу следить, чтобы мы не расквасили себе носы и не переломали ноги.
     А расквасить носы там было обо что.
     Мы находились на передовом плацдарме, созданном экспедиционным корпусом межнациональных сил UNFORFOZIS — United Nations Forces for Zone Isolation (также именуемых коротко: Анфор) — на правом берегу Припяти.
     Поясню. Накануне не менее пяти рот — три российских и две немецких — форсировали реку перед фронтом Речного Кордона. После чего закрепились в полосе от речного порта города Припять до окраин того самого Затона, через который мы с Костей шли за нашей страдалицей-собачкой.
     Зачем бойцы Анфора это сделали — я в ту минуту не знал, мог лишь констатировать: теперь на данном участке Зоны повсеместно, насколько хватал глаз, кипела и бурлила военно-полевая жизнь.
     Прямо перед вертолетом, из которого мы вышли, лежали рядком штурмовые надувные лодки с подвесными моторами — такие, как все яхтсмены знают, производятся фирмой «Зодиак».
     Я некстати подумал, что иной припятский рак-гороскоп свободно сожрет такой «Зодиак» вместе со всеми планетами и домами… тьфу, я хотел сказать со всеми грузами и пассажирами, да простится мне этот астрологический каламбур.
     Впрочем, если быть точным, зависит от модели. Если большинство лодок имели сравнительно скромные размеры, то на правом фланге лежали настоящие, если так можно выразиться, надувные крейсера!
     Это были «Зодиаки» модели Eclipse CZ7.
     «Зодиак» модели Eclipse CZ7, друзья мои, это не катер, а мечта. С полноценной приборной панелью, удобными сиденьями и даже собственным навигационным радаром — крошечным, но вполне функциональным!
     Вдобавок ко всему каждый «Зодиак» модели Eclipse CZ7 был вооружен какой-то внушительной дрыной, напоминающей наш стандартный автоматический гранатомет АГС-30, но увеличенный вдвое. При ближайшем рассмотрении оказалось, что дрыны эти были 60-мм гибридными пушкоминометами производства почтенной фирмы «Брандт», которая уж больше ста лет заведует во французском царстве-государстве минометами и прочей гладкоствольной артиллерией.
     Российские миротворцы любовно называли эти штуковины «брандиками». Одного выстрела «брандика» хватало, чтобы от стаи кровожадных тушканов не осталось даже ушек. Да и свору припять-псов «брандик» разгонял на раз.
     Дальше по берегу за «Зодиаками» была развернута передовая посадочная площадка, на которой проходили текущее обслуживание шесть вертушек украинского полка. Вялый поутру техперсонал нехотя возился у открытых лючков, подвешивал на пилоны ракеты, заряжал пушки и вяло перебрехивался по рации.
     На всех командных высотах виднелись представительные пулеметные команды, а местами и приземистые гусеничные машины с черными тевтонскими крестами. Это были «Визели» — универсальные бронированные транспортеры немецких парашютистов.
     Каждый «Визель» нес либо 20-мм автоматическую пушку, либо автоматический гранатомет. При этом пушка, например, была раза в полтора длиннее самой бронированной машины, что придавало немецкой коротышке вид вполне анекдотический.
     Уж сколько шуточек шутили наши по поводу миниатюрных габаритов этих самых «Визелей»!
     Это, дескать, единственная в мире боевая машина, способная проехать под кроватью. Хы-хы-хы! А управляют «Визелями» немецкие садовые гномы. Ха-ха-ха!
     Но справедливости ради замечу, этот неприхотливый малогабаритный транспортер был одной из самых надежных рабочих лошадок Зоны. Уж сколько раненых сталкеров вывезли «Визели» за Периметр, сколько научной аппаратуры расставили!
     
* * *
     
     Нас привели к тенту, растянутому между двумя однотипными командно-штабными машинами на базе гусеничного бронетранспортера БТР-50.
     Под тентом располагались легкий стол, раскладные стулья с матерчатыми спинками, а также несколько разнокалиберных раций. При двух из них состояли молодые офицеры с молниями связистов в петлицах.
     За столом восседал простонародного вида мордатый мужик в камуфле без знаков различия и с располагающей сединой на висках. Поверх камуфляжки на нем был надет полновесный бронежилет, а поверх бронежилета — нештатная ременная сбруя с двумя кобурами.
     Обе не пустовали. Из правой кобуры торчала рукоять какого-то определенно импортного крупнокалиберного пистолетища, а из левой — легкоузнаваемая за счет далеко выступающей обоймы рукоять моего любимого автоматического пистолета Стечкина.
     Я сразу почувствовал к незнакомцу нечто вроде расположения. Ведь мы, любители «стечкина», образуем своего рода тайное общество. И пусть не все об этом знают, но членство в этом обществе сближает почище водки.
     Запомнилась мне также еще одна неожиданная деталь. На столе перед седым незнакомцем стояли три иконы: Христос, Богоматерь и Георгий Победоносец, поражающий копьем страховидного дракона.
     «Георгий — прообраз всех сталкеров», — подумал я с благоговением.
     — Я полковник Буянов, — представился обладатель двух пистолетов. — Командир российского миротворческого полка. А вы, я так понимаю, Уткин и Пушкарев?
     — Да! — хором ответили мы.
     — Что «да»? Кто — Уткин? Кто — Пушкарев? Не в детском же саду! — раздраженно отреагировал Буянов.
     — Я — Пушкарев. А он, — я для наглядности ткнул в Костю пальцем, — он — Уткин.
     — На вас, ребята, хорошие рекомендации имеются, — глянув в свои бумаги, сказал полковник.
     — Извините, — осторожно уточнил я, — конкретно на кого из нас конкретно от кого?
     — Вот на Уткина из Французского Легиона накатали целую «Сагу о Форсайтах». Что, мол, он психологически устойчив, результативен, дисциплинирован…
     Костя прямо-таки зарделся от смущения и опустил глаза. Только что ресницами не хлопал, как Мальвина.
     — А на меня, — я по-прежнему нервничал, — кто что написал?
     — Помните такого господина… — вкрадчиво осведомился Буянов, — …господина Рыбина?
     — Рыбина? Хм… — Я задумался.
     За свою сталкерскую карьеру я разучился называть людей по фамилиям. До такой степени разучился, что многие люди у меня вообще перестали со своими фамилиями ассоциироваться. Это, конечно, не касалось самых близких друзей. Что у Кости фамилия Уткин, я-то всегда помнил. Но вот всякие посторонние… Случайные прохожие на моем жизненном пути… Рыбин…
     Может, имеется в виду сталкер Рыба из «Долга»? Или сталкер Налим из Янова?
     — Что-то не припоминаю, — ответил я наконец.
     — Ну как же, Владимир Сергеевич! Контейнер многоцелевой повышенной защищенности. Принцесса из одного маленького европейского государства. Неужто такие приключения у вас каждый день? — с легкой, игровой какой-то укоризной настаивал Буянов.
     — Ах вот оно что! Вот какой Рыбин! Конечно, помню! Как я мог забыть?! — осенило меня после его подсказки. — Да здравствуют органы! Самые неподкупные и памятливые органы на планете!
     — Ну слава Богу, вспомнили. Потому что господин Рыбин о вас пишет, как о родном. Сплошные превосходные степени! Если бы я не уточнил загодя, честное слово, подумал бы, что этот Рыбин кого-то из своих на бойкое место двигает!
     — «Двигает»? — не понял я.
     — Не важно. Ну что же, господа сталкеры, перейдем непосредственно к делу. — Тон Буянова стал из иронически-глумливого скучно-деловым.
     Мы с Костей закивали. Мол, «на все согласные».
     — Как вы, наверное, заметили, — прочистив горло, начал полковник, — в настоящее время силы Анфора проводят в Зоне крупную операцию. Цели операции предельно просты. Восстановление порядка и законности на всей территории Чернобыльской Зоны Отчуждения — раз. Разоружение незаконных вооруженных формирований, проще говоря, бандитов и их пособников — два. Ну и попутное содействие ряду государственных научных учреждений — три. — При последних словах полковник умилительно закатил к небесам свои красные глаза.
     Было ясно, что «государственные научные учреждения» либо не волнуют Буянова аж никак, либо представляют собой насквозь спецслужбистские лавочки, и в силу этого, возможно, полковника именно чтоволнуют,отчего он желает им всем немедля сгинуть.
     — Мы заметили, — заверил полковника я за себя и за Костю. — Разоружение незаконных вооруженных формирований идет полным ходом и это здорово.
     — А вам должно быть известно, — продолжал полковник, полностью проигнорировав мою ремарку, — что наибольшую опасность для военнослужащих и техники на территории Зоны создают так называемые Выбросы. — Буянов едва заметно поморщился, обозначив свое отношение к одной из величайших загадок Зоны. — В ходе Выбросов уничтожается незащищенная живая сила, наносится тяжелый ущерб вооружению и механизмам, возникают новые аномальные поля и свежие полчища мутантов.
     Мы с Тополем переглянулись. «Чешет как по писаному», — читалось в бесстыжих Костиных глазах.
     — Следовательно, — разливался соловьем полковник, — любого думающего командира должно интересовать: где источник Выброса? Можно ли этот источник уничтожить или хотя бы нейтрализовать на время? И я, как думающий командир, естественно, этими вопросами тоже озаботился. — Буянов посмотрел на нас с Тополем в упор, и я почувствовал, словно два пучка жесткого рентгеновского излучения полоснули меня по сердцу. — Источники, с которыми мы работали в последнее время, существенно противоречат друг другу. Но перекрестно-эвристический анализ, осуществленный при помощи двух вывезенных из Зоны изделий номер 65, позволил связать Выбросы с аномальной активностью Второго энергоблока Чернобыльской атомной электростанции.
     Второй энергоблок ЧАЭС? Все мы, сталкеры, привыкли говорить о Четвертом! То есть о том самом энергоблоке, где произошла атомная авария 1986 года. Его же принято считать эпицентром, над которым впоследствии, через двадцать лет, случился пресловутый Второй Выброс.
     Вот Четвертый энергоблок всех беспокоил до потери пульса! Там находился легендарный Монолит, машина исполнения желаний, средоточие устремлений всех сталкеров-романтиков. Это серый бетонный форт его Саркофага красовался на открытках и майках, которыми торговали в каждой дыре вокруг Периметра, от заправок до вымирающих деревень! Это его мониторили со спутников, его прощупывали через мировой эфир экстрасенсы, в общем, звездой был Четвертый.
     А Второй энергоблок, «Двойка»? А вот про «Двойку» никто никогда не вспоминал. А Буянов вспомнил…
     — Извините, — вдруг вступил доселе молчавший Тополь, — а что такое «изделие номер 65»?
     «Костя-Костя… Ну ты и склеротик!» — подумал я, но промолчал.
     — К существу нашего разговора это не имеет прямого отношения, товарищ Уткин. Но я отвечу. Это — электронно-вычислительные машины, производившиеся заводом «Юпитер» в городе Припять. ЭВМ данного типа предназначались для оснащения советских ракетных подводных крейсеров стратегического назначения.
     — А-а! — просиял Костя. — Вспомнил! Мы же такую штуку сами видели и даже на руках носили! Спасали ящику электронную жизнь, если можно так выразиться.
     — Об этом я тоже в общих чертах знаю. У конторы господина Рыбина отличные осведомители. Но давайте вернемся к существу вопроса.
     — Давайте. Причем как можно быстрее. Очень уж есть хочется, — устало вздохнул я.
     — Да, я заметил, в этой вашей Зоне рука сама к бутерброду тянется, — как-то очень по-человечески пожаловался Буянов. — Обещаю вам сытный обед со своей кухни. И это, заметьте, вне зависимости от того, согласитесь вы на мое предложение или откажетесь от него… Итак, я прошу вас выступить в качестве официальных военсталкеров и провести ко Второму энергоблоку группу моих бойцов…
     — Сколько? — спросил я с привычной поспешностью.
     — Бойцов в группе? Или денег?
     — И того, и другого.
     — Бойцов — взвод, тридцать человек. Денег — столько же, сколько давал Рыбин. Будем считать, что у нас прецедентная система оплаты.
     Я лихорадочно пытался вспомнить, что там платил Рыбин. То есть я помнил, что много. Но сколько именно?
     — Товарищ полковник, — снова заговорил Костя, — я как бывший военсталкер понимаю, что в опасных местах Зоны чем больше стволов, тем лучше. Но тридцать человек на территории Чернобыльской АЭС — это явный перебор. Скорее всего это просто лишние трупы. Мы с Володей просто физически не сможем следить за каждым из них. Наверняка кто-то будет делать глупости просто по неопытности… Поэтому я предлагаю уменьшить группу вдвое. А лучше — втрое. Чтобы на каждого из бойцов приходилась хотя бы ноль целых одна десятая опытного сталкера! А лучше бы и две десятых! Только тогда мы сможем уделить внимание всем!
     «Ты посмотри какой заботливый! Просто мама Костя! С теплыми пирожками», — подумал я, но снова же промолчал.
     Полковник думал над предложением Кости дольше обычного. Очевидно, воспринял сказанное очень серьезно.
     Наконец Буянов ответил. Причем на вопрос — вопросом:
     — Ну а в два эшелона можно действовать? А именно вы ведете человек десять, прокладываете тропу. И если, по вашему мнению, обстановка позволяет, за вами след в след запускаем еще архаровцев. Тот же взвод, к примеру.
     — Так в принципе можно, — наморщив лоб, ответил Костя. — Но я, честно сказать, не готов нести хоть какую-нибудь ответственность за жизни бойцов этого самого второго эшелона. Знаете оно как в Зоне? Группа прошла как по паркету, а через пять минут за ней на тропу такая зыбь наползла, что танки в тесто расползаются. Не то что люди… Но главное, объясните хотя бы нам с Комбатом, за каким лядом там нужна такая прорва людей? Демонстрацию устраивать? «Да здравствует мирный атом»?
     — Разные есть соображения. — Буянов как-то на глазах помрачнел. — Но основное — элементарное. Меня учили, что соотношение сил наступающего к обороняющемуся должно быть три к одному. Для успеха наступления, естественно.
     Развивать свою мысль полковник не стал — дескать, не идиоты, должны понимать, что, по данным разведки, Второй энергоблок почему-то обороняет минимум десять человек из неведомой группировки. Мы с Костей энергично закивали — мол, не тупые.
     — Еще вопросы? — поощрил полковник, глядя на наши растерянные рожи.
     — Товарищ полковник, не поймите меня неправильно, — начал я дипломатично, — но вы в ходе нашего разговора намекнули, что мы с Уткиным можем отказаться… Ведь так?
     — Так. Хотя лично мне бы этого не хотелось. Не скрою, я мог бы поставить вас перед жестким ультиматумом. Например, сказать, что в случае вашего отказа я сдам вас местным правоохранителям как задержанных с оружием и без документов нарушителей внутреннего режима Чернобыльской Зоны Отчуждения. Правоохранители вас для начала посадят в следственный изолятор до выяснения личности и установления вины, а потом будут мордовать судами, подписками и прочей мурой, от которой у каждого нормального мужика аппетит портится на год. Но я вам всем этим не угрожаю.
     — Это благородно! — бросил я не в порядке подхалимажа, а в чистом порыве души.
     И между прочим, в ту секунду я уже почти на сто процентов внутренне решил, что надо поблагодарить еще раз полковника за лестное предложение и отказаться. Потому что где Чернобыльская АЭС — там и трындец. Мне ли не знать, в конце концов?
     Увы! Тут на чашу весов упало легендарное собаколюбие Уткина, который, сделав сложное лицо, вдруг сообщил:
     — Мы могли бы выполнить это задание, потому что мы патриоты и деньги любим. Но нам нужно, чтобы вы помогли нам сделать то, ради чего мы шли через Затон на Подстанцию.
     — Теряюсь в догадках… Шерше ля фам?
     — Мы хотели бы забрать содержимое своего тайника и нашего щенка Капсюля.
     — Кого? — выпучил глаза Буянов, явно не веря своим ушам.
     — Щенка. Капсюля. Забрать, — монотонным голосом робота сказал Тополь и в его глазах, как ни странно, горело совершенно несгибаемое намерение.
     Буянов, несмотря на весь свой имидж крутого мужика, понял, что спорить с Тополем бесполезно и нужно пользоваться моментом, а то включит мозги и откажется.
     — Что я должен сделать, чтобы вы все это забрали? — спросил он.
     — Во-первых, вернуть нам проводника, которого задержали вместе с нами, а потом, после вертолета, куда-то увели…
     — Элементарно. — Буянов взял в руки рацию и сказал: «Третьего мазурика — срочно ко мне».
     — А во-вторых, когда мы будем лететь на Чернобыльскую АЭС, чтобы выполнить ваше задание, надо будет заложить небольшой крюк и сесть возле Подстанции. Мы заберем наше хозяйство и продолжим исполнение своих военсталкерских функций.
     — Считайте, мое разрешение у вас в кармане, — согласился Буянов.
     Тут к столу полковника подошел возвышенного вида адъютант и томным голосом актера-любителя произнес:
     — Товарищ полковник, обед готов! Между прочим, отменные блинчики с икрой и суп из белых грибов!
     — Вот это дело! — обрадовался Буянов. — Надеюсь, икра не кабачковая?
     — Никак нет!
     Спустя ровно секунду к полковнику с докладом подскочил еще один офицер в танковом шлеме и настолько пропыленном комбезе, что знаки различия вообще не читались.
     — Товарищ полковник! Понтонный парк ППС-2024 прибыл!
     Буянов расцвел в улыбке.
     — Да ну? Пэ пэ эс две тысячи двадцать четыре? — зачем-то уточнил он (как будто это не все равно — какой именно там был понтонно-мостовой парк; вооружения вроде 122-мм пушки с тягачом можно на чем угодно переправить, а танков они вроде бы все равно в Зону не вводили, да и не имели по штату).
     — Так точно! — Офицер тоже улыбался, мне показалось, как-то двусмысленно. — Да вон он, товарищ полковник, глядите сами!
     Полковник, а вместе с ним и мы с Тополем посмотрели туда, куда указывал офицер в танковом шлеме.
     На левом берегу Припяти, где легкая гусеничная техника еще вчера раскатала несколько подъездов к урезу воды, шевелились грязно-зеленые мастодонты — тяжелые четырехосные транспортеры, на чьих спинах горбатились, надо думать, огромные понтонные секции наплавного моста и различные маневровые катера-амфибии. Я говорю «надо думать», потому что ничего разглядеть было нельзя — вся полезная нагрузка транспортеров была тщательно закутана в брезент и поверху еще оплетена маскировочной сеткой.
     — Очень хорошо, — кивнул Буянов офицеру. — Просто великолепно. Развертывание начнете в 20.00. Можете идти.
     — Слушаюсь!
     Офицер удалился, а Буянов, с какой-то неожиданной дружеской простотой прихватив нас за локти, повлек обедать.
     На душе у меня было подозрительно легко. Я вообще хорошо отношусь к начальству — особенно когда начальство хорошее. И одна история, кстати, вспомнилась.
     
История вторая, о начальстве
     У меня есть племянник Миха. Ну то есть племянником называется сын родной сестры. А Миха — он сын моей двоюродной сестры Люсика. Стало быть, двоюродный племянник. Но вот это «двоюродный» я все время и теряю.
     Каждый раз, когда я появляюсь у родителей, я вижу Миху, поскольку мать-одиночка Люсик, романтичная как десять тысяч ассолей и тупая как сто пар сибирских валенок, снимает у моей мамы дачу за самую символическую плату. И живет там.
     Михе пять лет. Он любит технику и растет смышленым мальчиком. Даже слишком смышленым. Вот например, сидим мы как-то вечером. Я работаю на своем навороченном ноутбуке с крышкой цвета вечерней зари. На экране ноутбука — игрушка, свежайший релиз. На моем лице — выражение крайнего азарта.
     Рядом, у моих ног, карапуз Миха возит по ковру привезенный мною самосвальчик.
     — Дядя Вова, а ты кем работаешь? — вдруг спрашивает Миха, не вынимая изо рта леденец на палочке.
     — Сталкером.
     — Сталкером? Здоровски! — улыбается Миха. Раньше он уже спрашивал несколько раз. И я несколько раз говорил, что сталкером.
     — А сталкеры работают в Зоне? — спрашивает Миха и в его глазах загорается хитринка.
     — Да, в Зоне…
     Я уже говорил, но повторить мне не трудно. Поскольку я знаю: воспитывать ребенка означает на девяносто процентов его просто терпеть.
     — А в Зоне опасно?
     — Еще как опасно, — бормочу я, не отрываясь от экрана.
     — Если опасно, значит, тебя могут убить?
     — Да, могут.
     — Дядя Вова, а дядя Вова! — Миха приподымается с колен и смотрит на меня своими круглыми голубыми глазенками. — А если тебя убьют, можно я твой ноутбук себе возьму?
     — Мой? Ноутбук? Себе? — повторяю я. — Ну, возьмешь, конечно… — быстро согласился я.
     Но потом подумал: а где же педагогический момент? И вообще, а вдруг Люся тут вместо ребенка растит исчадие ада, не знающее этики?
     — Ну вот возьмешь ты его… и что ты будешь тогда думать?
     Миха засунул в рот указательный палец — так ему легче думается, я заметил. И поразмыслив, изрек:
     — Буду думать, что здорово, что у меня такой ноутбук теперь есть…
     — А про меня? Про меня что ты будешь думать?
     — Что тебя больше нет. — Миха попробовал изобразить грусть. Получилось так себе.
     — И тебе будет меня жалко?
     — Да.
     — А что ты будешь больше — радоваться ноутбуку или плакать, что меня нет? — не отставал я.
     — Ну… Не знаю, дядь Вова… Спрошу у мамы. Как она скажет, так и сделаю…
     Я закивал головой — мол, этически верное решение принял Миха в сложной для себя ситуации.
     Мораль этой короткой байки незамысловата, как минометный ствол. Самое правильное во множестве щекотливых ситуаций: слушать мнение начальства.
     
     
Глава 7. В Железном Лесу 
     
     I don't see 'bout that radar but I don't see that I'm wrong 'cuz its a will-fire action-seeking radar baby…
     «Action Radar», The Prodigy
     
     Вертушки сели почти синхронно.
     Поскольку полеты над Зоной занятие в высшей степени опасное, я перекрестился, с благоговением глядя в потолок десантного отсека.
     «Спасибо тебе, Господи, что ты не наслал на наши грешные тушки Каменное Небо! И других аномалий тоже не наслал! Всех этих вертикальных бичей, да придет им всем полный и окончательный трындец!»
     Помолившись таким незамысловатым образом, я ткнул Костю под ребра локтем. В отличие от меня, тяжело переживающего все вестибулярные превратности полета, Костя спал сном праведника.
     — Что?! Уже?! — вскинулся Костя, протирая глаза.
     — Практически, — степенно кивнул я.
     Майор Филиппов, который летел вместе с нами, выразительно постучал ногтем по стеклу своих командирских часов и напомнил:
     — Ждать вас будем ровно час. Не уложитесь до восьми сорока двух — пеняйте на себя. Потому что мы улетим.
     — Вас поняли, товарищ майор, — ответил я и за себя, и за Борхеса, который со сна был совсем квёлый, и за Костю.
     Мы выпрыгнули из десантной двери вертолета и Борхес с избыточной, как мне показалось, уверенностью, повел нас прямиком к ближайшему пролому в ограде из типовых бетонных плит.
     Не доходя пяти метров до пролома, Борхес надел на голову шлем от костюма замкнутого цикла и герметизировал его.
     Выразительно покрутив пальцами возле шеи, он призвал нас последовать его примеру.
     Мы нехотя напялили свои шлемы. Эффективная вещь эти костюмы с системой замкнутого дыхания, конечно. Но до чего же неудобные! Потеешь в них, дышать кажется что нечем, полное отсутствие контакта с окружающей средой опять же.
     Однако все это дорогое снаряжение мы, отправляясь в рейд, получили совершенно бесплатно у полкового интенданта и не пользоваться им было глупо.
     Убедившись, что теперь мы защищены надежно, Борхес прошел через брешь в заборе и, сделав три шага в сторону, скрылся из виду — теперь его заслоняла от нас одна из бетонных плит забора.
     Поскольку в Зоне действует негласное правило «повторяй маневры точно за лидером», мы с Тополем, след в след, зашагали за Борхесом и… каждый из нас получил добрую порцию лиловых молний, сорвавшихся с казавшегося совершенно безобидным прута торчащей из земли арматуры!
     — Ты что, Борхес, с дуба рухнул?! — задыхаясь от возмущения, заорал Тополь в переговорное устройство, когда мы с ним целыми и невредимыми (спасибо защитным костюмам!) присоединились к нашему проводнику. — Хорош сталкер, псевдоплоть тебе в ухо! Там же слона можно жарить!
     — Да честно говоря, просто хотелось побыстрее убраться с глаз десантуры. Не люблю я, когда мне спину взглядами сверлят… Обычно-то я через эту аномалию не хожу. Но когда такой костюм дают бесплатно — почему не попижонить?
     — А чем тебе десантура не нравится? — осведомился я. — Обычная такая десантура. Даже лучше обычной, по моим наблюдениям.
     — Это, строго говоря, вообще не десантура, — вставил Костя (по его голосу слышалось, что он еще злится, но уже начал остывать). — А разведчики. То, что они все в тельняшках, десантниками их еще не делает.
     — Без разницы, — меланхолически протянул Борхес. — Грубые они какие-то.
     — Грубые? Гру-бы-е? — Мои брови от удивления буквально улетели на затылок. — А сталкеры тогда, по-твоему, какие?
     — Сталкеры они хоть грубые, но понятные. А эти — грубые и непонятные. «Хули? В Туле!» — всех разговоров.
     Я не стал продолжать эту дискуссию. Понятные… Непонятные… Нам с этойдесантуройеще по Второму энергоблоку лазить!
     
     Итак, мы находились в Железном Лесу. Это, с моей точки зрения, избыточно романтическое и неуместно метафорическое название носила крупная силовая подстанция. Когда-то через нее шло электричество, вырабатываемое Чернобыльской АЭС. Ну а теперь, как и сама ЧАЭС, подстанция была заброшена.
     Населяли ее разве что матрикаты да мутанты. А если через подстанцию и шла какая-то энергия, то уж точно не электричество, но аномальная, темная, потусторонняя Сила Зоны.
     На территории, огражденной бетонным забором, стояли в общей сложности тридцать шесть штук высоких ажурных опор ЛЭП, то есть линий электропередачи. Собственно, именно эти опоры дали месту его громкое название — Железный Лес. Из которого происходила всевозможная, не всегда безобидная путаница, поскольку местности, именуемые Рыжим Лесом и Ёлкиным Лесом соответственно, были изначально именно лесами, с деревьями и кустарниками, а вовсе никакой не метафорой.
     Между опорами ЛЭП были проложены рельсы, по которым некогда разъезжали специальные вагонетки с токосъемными кулаками.
     В глубине, на противоположной опушке Железного Леса, возвышалась дюжина построек различного назначения.
     Большинство из них было увенчано исполинскими фарфоровыми изоляторами и представляло собой, насколько я понимаю, трансформаторные. Двухэтажное кирпичное сооружение было чем-то административным. Ну а самое большое сооружение, судя по всему, служило мастерской. Или, точнее, пунктом обслуживания для вагонеток с токосъемными кулаками — вот не разбираюсь я в высоковольтном электрическом хозяйстве!
     В общем, что можно сказать про Железный Лес? Есть где сталкеру разгуляться!
     Я никогда не любил это опасное скопление построек и крупных железных конструкций. Идея заиметь здесь тайник принадлежала Тополю. Он привел мне массу рациональных и мегарациональных аргументов насчет того, почему это место — идеал.
     Там было все. И «вдалеке от торных путей». И «сравнительно мало опасных аномалий». И мемуары про то, что когда Тополь еще в отмычках ходил, у его наставника там база была, а наставник Тополя всех насквозь видел, всю Зону вдоль и поперек исходил и где попало тайник делать бы не стал.
     Сам тайник располагался в кабинете директора подстанции (о чем сообщала прекрасно сохранившаяся табличка на столь же аномально хорошо сохранившейся двери). Окна в кабинете мы забили фанерой, а сейф использовали для своих нужд.
     Ну а для Капсюля мы сняли с вертящейся крестовины бывшее когда-то кожаным кресло. На нем, по идее, и должен был спать наш пес. Из вазы, в которую секретарша когда-то ставила букеты босса, Капсюль должен был пить. А из верхнего ящика директорского стола Капсюль должен был есть как из миски. Ну а ходить Капсюлю полагалось на древние, пожелтевшие инструкции по технике эксплуатации различных узлов и приборов.
     
     Вся моя сталкерская интуиция восставала против того, чтобы идти через Железный Лес как таковой — то есть через ряды ажурных металлических конструкций, на которых некогда висели сотни проводов. И не только в ржавых волосах, которые свисали с опор в количествах несметных, тут было дело.
     Во-первых, самыми радиоактивными объектами в Зоне, как правило, являются именно большие массы железа.
     Во-вторых, именно они, массы железа, чаще всего накапливают заряды различных патогенных энергий, которыми с легкостью одаривают случайного прохожего — да так, что от него подчас только прямая кишка остается.
     Ну а в-третьих, точно у нас по курсу, между двумя рядами железных опор, серели три красноречивых пятна. Это были трупы сталкеров, которые полегли здесь буквально вчера — в противном случае от них не осталось бы даже пятен.
     Увы, Борхес придерживался собственной концепции.
     Удовлетворившись пятью бросками гаечек, он нагло попер прямиком на трупы, не обращая внимания на космы ржавых волос, с которыми расходился то и дело в считаных сантиметрах.
     Вторым пошел я.
     Третьим — Костя. Походка его была легка и беспечна как никогда.
     Все шло на удивление гладко.
     Так гладко, как не бывает.
     А посему дальнейшие леденящие кровь события я воспринял почти с облегчением.
     Мы уже преодолели сто сорок шагов из двухсот, отделяющих нас от ближайшего входа в административный корпус, когда с напряженным звоном что-то лопнуло у нас над головой.
     Батарея фарфоровых изоляторов, снежно-белых, несмотря на пережитые годы, сорвалась со своего крепления и сорокапудовой гранатой рухнула на землю в четырех шагах от Борхеса.
     Упала она с совершенно неестественной быстротой, явно под воздействием гравитационной аномалии. Изоляторы лопнули с такой силой, что их килограммовыми обломками и Борхеса, и Костю отшвырнуло на метр назад.
     А вот в меня куски изоляторов чудом не попали. Может, потому что я помолился в вертолете?
     Тем временем фарфоровые бомбы начали сыпаться одна за другой.
     Бабах! — жестяной лист ответил гонгом на падение фарфорового метеорита.
     Б-бамс! — фарфоровая катушка в щепу раскрошила трухлявый пень, некогда бывший любимой яблонькой инженера подстанции товарища Борщовой.
     Б-бух! — еще три изолятора вонзились в сухую землю.
     Я встал как вкопанный и задрал голову вверх — нет ли надо мной изолятора? К счастью, его не было. А вот над Тополем…
     — Костя! Беги вперед! — заорал я.
     Я прямо-таки воочию видел, как белая дура отрывается от металлической петли и несется к земле, точнее, к башке моего лучшего друга.
     Через секунду так и произошло. Но, к счастью, Костя был послушным мальчиком и всегда слушал папочку.
     — Хренасе, звездопад! — воскликнул Тополь, промчавшись вперед шагов двадцать с изумительной быстротой и только затем остановившись.
     Судя по голосу, он находился в состоянии переосмысления основных жизненных ценностей.
     Тем временем Борхес, который, как мне стало ясно чуть позднее, прокачивал ситуацию еще быстрее, чем я, схватил меня за руку и потащил в направлении, полностью противоположном Костиному.
     — Эй, ты куда?! — попробовал ерепениться я.
     — Подствольник заряжай! — прошипел Борхес, не ослабляя свою железную хватку.
     Тополь тем временем тоже догадался, к чему тот клонит. Поэтому он без лишнего напоминания сорвал с плеча трубу одноразового РПО-2 «Приз» (этим ручным огнеметом нас пожаловал лично полковник Буянов).
     Что же имеет в виду наш проводник, я сообразил только тогда, когда очередной изолятор по какой-то мультяшной траектории обогнул одну из опор и, едва не размозжив мне голову, брызнул фарфоровой шрапнелью, разбившись о кирпичную стену.
     Полтергейст! Нас атаковал сильнейший полтергейст! Моя самая нелюбимая — потому что абсолютно непредсказуемая — аномалия. Или аномальный монстр. Называйте это загадочное явление как хотите.
     В числе прочих подлых и опасных свойств полтергейст, заметим, при свете дня практически невидим. Но умница Борхес смог засечь его по сполохам в темных оконных проемах мастерской.
     
     Засечь полтергейста смог и Тополь.
     Споро, профессионально прицелившись, он выпустил реактивную гранату из «Приза» точнехонько в третье с краю окно мастерской.
     Внутри шарахнуло так, что враз запылали все оконные рамы. Что значит зажигательно-термобарический боеприпас!
     Получив столь недвусмысленное целеуказание, я тут же выстрелил из подствольника. Увы, моя чахлая гранатка прошла мимо окна. Разорвавшись на стене, она смогла лишь вырвать пару кирпичей и изрядный шмат штукатурки.
     Борхес оказался точнее и положил свою осколочную гранату из подствольника внутрь здания.
     Там, во глубине сибирских руд, раздался такой невероятный грохот, словно обрушился тысячетонный мостовой кран. Которого, разумеется, внутри мастерской и в помине не было.
     — Все. Слинял полтергейст, — с уверенностью сказал Борхес, беспечно поднимаясь на ноги и оборачиваясь к нам.
     — Откуда уверенность? — спросил Тополь.
     Он, не меняя позы, продолжал целиться с колена в окно мастерской из подствольника.
     — А слышал как шарахнуло? — отвечал Борхес. — Так полтергейста в землю уходят. Напугали мы его, красаву.
     «В землю ушел? А мне о таком даже слышать не доводилось. Вот уж век живи — век учись», — пронеслось у меня в мозгу.
     — Пойдем покажу, если не веришь, — словно бы прочтя мои мысли, предложил Борхес.
     Обогащать свои знания о Зоне никогда не поздно. И мы с Тополем, как два теленка за коровой, потащились за проводником. Благо, это было по пути.
     Дырища в земле впечатляла.
     Она походила на воронку от обычного артиллерийского снаряда, на дне которой располагалась артезианская скважина, пробуренная при помощи сверхтяжелой кумулятивной мины. В толщу земли уходил шурф диаметром полметра, чьи края были неравномерно оплавлены и, кстати сказать, изрядно фонили, судя по тревожному писку счетчика Гейгера на моем детекторе аномалий.
     — Этот матерый был, — со скрытым уважением в голосе сказал Борхес. — Обычно-то они меньше. Канал в земле оставляют такой, что теннисный мячик не пролезет.
     — Сойдемся на том, что это был полтергейст-патриарх, — резюмировал я. — Сойдемся — и пойдем в административный корпус. Потому что десантура на вертолетах нас ждать не будет.
     Костя и Борхес молча согласились со мной. На случай опоздания к вертушкам ни у кого из нас плана не было.
     Да и быть не могло. Опоздание к вертушкам означало автоматическое расторжение нашего контракта с полковником Буяновым. И помимо очевидного — упущенной выгоды — обещало такое обострение отношений с нашими анфоровскими чудо-богатырями, что выйти из Зоны со своим честно заработанным хабаром мы скорее всего никак не смогли бы.
     
     Мы подошли к директорскому кабинету и остановились возле двери.
     Ключ, я это помнил, лежал на небольшом карнизике над притолокой.
     Пока Костя крутил ключом в разболтанном замке, я напряженно прислушивался — но ни шороха, ни звука из комнаты не доносилось. И это из комнаты со щенком! Который должен скакать, скулить, тявкать, скрестись и еще тысячей разных способов радоваться приходу хозяев. И пусть он, глупенький, пока не знает, что мы хозяева, и даже, возможно, не узнает нашего запаха (а впрочем, как нас унюхаешь — на нас ведь гермокостюмы!), он все равно должен радоваться тому, что его вынужденное заточение подошло к концу.
     Ну и конечно, тревожные мыслишки шевелились в моей голове вовсю.
     «А что, если полтергейст его замучил?»
     «А что, если тушенка, которую мы оставили, оказалась какой-то… испорченной, или вообще ядовитой, для щенков неподходящей?»
     «А вдруг какой-то зомби по водосточной трубе забрался на третий этаж, высадил стекло и употребил нашего Капсюля, жирненького и по-щенячьи счастливого, вместо завтрака?»
     Наконец мы вошли, держа оружие на изготовку.
     Я осмотрел комнату, в которой царил страшный, даже по меркам жилых помещений Зоны, кавардак. Было видно, что Капсюль мстил всему миру за вынужденное одиночество.
     Бывшее кожаное директорское кресло было разгрызено на мелкие клочки — кучи синтепона и дерматина высились то тут, то там.
     Бумаги были изодраны.
     Капсюль умудрился даже выцарапать из стены проводку, по которой, к счастью для глупыша, уже несколько десятков лет не текло электричество.
     Но где же сам? Испугался? Спрятался?
     — Щеня-щеня-щеня! — ласково и призывно закурлыкал Тополь, опустившись на корточки.
     Ноль реакции.
     — Капсюль! Эй-эй! Собака! Ты куда подевался, четвероногий друг?
     Пока мы этак ходили по кабинету (к слову, не то чтобы очень просторному), протягивая исчезнувшей собаке невидимые лакомства, прошло несколько минут.
     Как вдруг Борхес сказал:
     — Вон газета шевелится! Там он и есть! Спит!
     Капсюль и правда спал. Но не счастливым сном сытого и довольного щенка. А сном щенка, не пившего два дня — во время своих разнузданных игрищ глупыш умудрился опрокинуть вазу с водой, которую мы ему оставили. А той воды, что содержалась в оставленной нами тушенке, было явно недостаточно…
     — То-то же я думаю: мочой как-то слабовато пахнет, — с бывалым видом сказал Борхес. — Он просто уже два дня по-маленькому не ходил! Ему нечем было!
     Борхес зрел в корень.
     После визуального осмотра я заключил, что щенок изрядно «спал с лица». Даже толстое брюшко втянулось. Только уши, казалось, стали больше.
     Мы кое-как разбудили Капсюля и заставили его попить воды из вазы, куда мы опорожнили Костину флягу. Впрочем, просить его два раза не надо было — он пил так жадно, словно страдал от жажды не менее месяца.
     А когда напился, то сразу уснул.
     Так мы и не получили от него ни кванта пресловутой собачьей любви и преданности.
     Костя уложил спящего Капсюля в специально взятую для него импровизированную собачью корзинку, а корзинку привесил к рюкзаку на двух карабинах.
     А потом мы добрались наконец до сейфа и выгрузили его великолепное содержимое частью ко мне в рюкзак, а частью на наши специальные пояса для носки артефактов.
     Разумеется, на наши пояса пошли в первую очередь утилитарно-полезные вещички.
     Во-первых, улучшающие переносимость радиации «морские ежи».
     Во-вторых, повышающие выносливость «батарейки».
     В-третьих, «медузы», защищающие от пуль. Не так здорово защищающие, как «подсолнух», конечно, но где же на всех «подсолнухов» набрать?
     Борхесу я, расчувствовавшись, подарил две «пустышки».
     — Это тебе. Детишкам на молочишко.
     — В счет гонорара, что ли? — насторожился Борхес.
     — Нет, сверху. На чай, — сказал я.
     — Хорхе Луис Борхес утверждал, что единственным не представляющим загадкой чувством является счастье. Я как всегда согласен с мэтром — что уж тут загадочного? — и с этими словами наш проводник расцвел счастливой улыбкой.
     
     
Глава 8. Выброс 
     
     I feel my world shake
     Like an earthquake
     Hard to see clear
     Is it me
     Or is it fear?
     «St. Anger», Metallica
     
     Все складывалось так здорово, что я встревожился. Не бывает столько меда в одной банке: и щенок жив, и артефакты целы, и полтергейста мы как-то очень быстро прогнали.
     Поэтому когда на мой ПДА шлепнулось сообщение от Синоптика, я не удивился. А в некотором смысле даже обрадовался: вот она, большая ложка дегтя в наш мед! Законы природы работают нормально!
     
     «ВНИМАНИЕ ВСЕМ.
     ЭКСТРЕННОЙ СРОЧНОСТИ.
     ВЫБРОС В 8.32 ПО МСК.
     ИНТЕРВАЛ ДОСТОВЕРНОСТИ: 7 МИНУТ»
     
     Я зачел сообщение товарищам. Мол, что делать будем?
     — Погоди, это что же получается? — оторопело пробормотал Костя, взглянув на часы. — Выброс может случиться уже через пять минут?
     — Если верить Синоптику. — Я кивнул.
     Вступил неожиданно спокойный Борхес:
     — Да я бы не особо сокращался. Спустимся сейчас в цокольный этаж. Найдем местечко посуше. И спокойно себе пересидим. У меня карты есть, можно в преферанс перекинуться. На артефакты, — при этих словах глаза Борхеса алчно блеснули. Он был явно самого высокого мнения и о своей технике игры в преферанс, и о сопутствующей ему карточной удаче.
     Если бы вертушки с десантом нас не ждали, мы бы, конечно, приняли предложение Борхеса. Преферанс в Зоне идет особенно хорошо. Не то что какая-нибудь тривиальная «бура». Или менее тривиальный, но все равно малосерьезный «деберц».
     Но там, за бетонной оградой подстанции, нас дожидались пятнадцать человек, чью судьбу вверил нам полковник Буянов. А если считать с экипажами вертолетов — то и все двадцать.
     И мы были обязаны в первую очередь позаботиться о них.
     Но, конечно же, стоило мне начать заботиться, как сработал закон подлости: ни одна наша рация не смогла пробиться через аномальные помехи Железного Леса к вертолетам. Хотя нас разделяли какие-то несчастные двести метров по прямой.
     Что же касается системы сообщений через ПДА, то мы не имели права полагаться на это ненадежное и зачастую отчаянно тормозящее средство.
     Вот почему я ответил нашему проводнику так:
     — Прекрасная мысль, дружище. Но придется нам сейчас пробежаться, и притом очень быстро.
     — Куда бежать?! Да ты охренел! Сейчас Выброс шарахнет! — выпучил глаза Борхес.
     — Вообще-то ты можешь оставаться, если хочешь. Ты свою работу сделал, нас до тайника довел. Собственно, можем попрощаться. Встретимся через пять дней на «Скадовске». Принесу гонорар и бутылочку доброго бурбона, чтобы жизнь тебе подсластить.
     Борхес с явным сомнением посмотрел на меня.
     — Мужики, что бы вы ни решали, решайте быстро, — нервно сказал Тополь и зашагал к выходу из кабинета.
     — А-а, была не была! Я с вами! — махнул рукой Борхес.
     Я был уверен, что в тот момент им двигала вовсе не жажда погеройствовать забесплатно, а боязнь потерять гонорар. Вот, небось подумал Борхес, останутся эти два балбеса без присмотра, пойдет все по звезде, и плакали мои денежки вместе с бурбоном…
     
     И мы побежали.
     Сперва — включив нашлемные фонари, вниз-вниз-вниз по загаженным лестницам.
     Потом — через закопченный многочисленными сталкерскими ночевками у костра вестибюль.
     Потом — мимо частокола железных опор ЛЭП.
     Ржавые волосы хлестали нас прямо по золоченым бронестеклам шлемов, лилипутские мясорубки с шипением плевались своим потусторонним жаром, пот заливал глаза и больше всего на свете мне хотелось сорвать к чертовой матери неудобный гермокостюм.
     Но именно гермокостюм был единственной надежной защитой от аномалий и ржавых волос, а также давал пусть эфемерную, но все-таки надежду протянуть две-три минуты и под Выбросом.
     Впрочем, самому заклятому врагу не пожелаю я остаться под открытым небом в минуты, когда все стихии Зоны восстают против тебя — беззащитного, как букашка.
     Первым вертолетов достиг Тополь, еще не растративший запасы здоровья, накопленные в армейском тренажерном зале. Он подскочил к десантной двери ближайшей вертушки и забарабанил в нее так энергично, что внутри наверняка подумали: «Зомби!»
     Люк перед его носом отъехал по направляющим в сторону и Тополь вскочил в проем с легкостью горного барана.
     — Бойцы, сейчас Выброс будет! — заорал Костя.
     — А что это — «Выброс»? — спросил совсем молоденький разведчик, приставленный к огромной дуре пулемета «Корд».
     — О боже, — застонал Тополь, — вы что, действительно не знаете?
     — Откуда? — спросил другой десантник. — То есть нам что-то такое рассказывали… Но это ведь все хрен запомнишь.
     — Значит, так: лекции оставим на потом! — выпалил Костя. — А пока выполняйте мои указания!
     — Бойцы, подтверждаю, — сказал майор Филиппов. — Все внимательно слушаем товарища военсталкера.
     Разумеется, общение шло при помощи компактных радиостанций, имевшихся в каждом гермокостюме. Таким образом, мы и бойцы, распределенные по двум вертолетам, как будто бы находились в одной комнате и могли вести вполне живое общение. Благо расстояния были совсем небольшими и традиционные помехи Зоны нас не глушили.
     — Первое: пилотам выключить все бортовое электрическое оборудование, — начал Тополь. — Второе: задраиваем люки и двери, после чего забираем их подручными средствами, желательно брезентом и брониками. Третье: всем надеть защитные очки, закрыть глаза и лечь на пол кабины. Если такой возможности нет, прячем лицо в коленях.
     — Тяжело в учении — легко в очаге поражения! — вставил я, чтобы как-то разрядить обстановку.
     Разведчики нервно засмеялись.
     Все указания Тополя были выполнены в точности. Мы с Борхесом тоже не форсили, а залегли по всем правилам.
     Благо мы попали на борт второго вертолета, где в десантном отсеке было попросторней.
     Меж тем прошла минута…
     Прошла другая…
     А за бортом было спокойно и благостно, будто и не в Зоне мы, а в городском парке. Ну пасмурно, ну листья пожухли… Но бояться-то нечего!
     «Какими же идиотами будем выглядеть мы, если выяснится, что Синоптик ошибся!» — подумал я.
     С другой стороны, мне очень, ну просто с невероятной силой хотелось, чтобы Синоптик ошибся.
     
     Синоптик не ошибся.
     Я не специалист по сейсмологии, но мне показалось, что первый толчок имел силу баллов пять, не меньше.
     Вертолет тряхнуло так, будто рядом взорвался артиллерийский снаряд.
     Громыхнули прикрученные к кронштейнам бортовые пулеметы, увесисто звякнул мой бесценный хабар в рюкзаке.
     Череда следующих толчков прошла в темпе автоматной очереди: я едва не прокусил себе язык, а Борхес, кажется, что прокусил — по крайней мере ругался он как последний сапожник.
     Где-то поблизости, за Подстанцией, тоскливо завыла, занудила перепуганная псевдоплоть.
     В корзинке у Тополя проснулся наш Капсюль и принялся жалобно тявкать, скрестись, а затем сменил тон и начал… подвывать псевдоплоти!
     — Кого мы подобрали, пилять? — вполголоса сказал Костя. — Неужели все-таки щенок мутанта?
     — Смотрю, прозрения у тебя, — вздохнул я, — крайне своевременные.
     Я хотел утешить его, что у щенков, как и у всех детенышей, очень развит инстинкт подражания. И что не обязательно быть щенком-мутантом, чтобы подвывать псевдоплоти. Так что не всё потеряно, может, и посторожит еще амбары наш длинноухий… Но в следующую секунду пошла ионизирующая компонента Выброса и связь между нами пропала окончательно.
     Враз застрекотали, заистерили все счетчики Гейгера. Хотя глаза мои были плотно зажмурены, хотя закрыл я голову руками, а дополнительно лицо мое было защищено позолоченным бронестеклом, все равно пылающая ярче термоядерного взрыва небесная вспышка, сопровождающая любой по-настоящему сильный Выброс, обожгла мне сетчатку.
     Или показалось, что обожгла. Дело в том, что многие Выбросы сопровождаются еще и резким скачком пси-поля со всеми вытекающими последствиями вроде сенсорных фантомов, видений, галлюцинаций зрительных и слуховых.
     У меня когда-то приятель был, психиатр с красивой фамилией Скородумов. Так посталкерствовал он годик под Выбросами, а потом на кафедру свою психиатрическую вернулся и кандидатскую за месяц накатал — по следам увиденного.
     Говорят, защитил на «ура» и теперь спецназ ГРУ аттестует: кто годный, а кто и нет, по причине психической неустойчивости. Хлебное место, по слухам.
     Что было дальше, я помню смутно — это, как сказал бы психиатр Скородумов, нормальная реакция психики, которая защищает себя от опыта терминальных состояний.
     Казалось, прошли сутки, а то и двое.
     Но факт в том — хронометры лишены психики, а потому врут существенно меньше людей, — что длилось это светопреставление полчаса. И окончилось так же внезапно, как и началось.
     — Вставай, Вова! Бутерброд с антидотом трескать пора, — услышал я в наушниках голос Борхеса.
     — Вот же грехи наши тяжкие, — кряхтя пробормотал я и кое-как поднялся на четыре.
     Как оказалось, Выброс мы пережили благополучно — никто не ослеп, не сошел с ума.
     А вот вертолетам нашим повезло меньше.
     У командирского борта лопнули посадочные фары и обуглилась резина на колесах шасси. Но главное, все пять лопастей несущего винта, выполненные из превосходного углепластика, оказались закручены штопором.
     Наш борт хотя и сохранился отлично внешне, остался безо всей авионики — метафорически говоря, ослеп, онемел и оглох.
     — М-да… На таком мы далеко не улетим, — угрюмо промолвил майор Филиппов.
     Лицо у него было очень озабоченным.
     А вот мне, признаюсь, с трудом удавалось сосредотачиваться на наших проблемах — при всей их грандиозности. Потому что, пока пылал и громыхал Выброс, я вдруг как-то незаметно погрузился в думы о личном. И от дум этих впал в страшную депрессию. Да и любой бы впал. Вот послушайте…
     
История третья, о девушке с питоном
     Так что у меня там такого на личном фронте, от чего я впадаю в страшную депрессию, спросите вы? Ведь спросите рано или поздно, даже если поначалу будете делать вид, что это вам совершенно неинтересно!
     Скажу. На личном фронте у меня как обычно полный разгром. Дымящиеся руины. Дрезден после бомбардировки союзников.
     Разверну-ка свою неказистую метафору.
     В общем, сам не знаю, как меня угораздило полюбить очередную принцессу. Вначале была принцесса Ильза, затем Гайка — принцесса Зоны, а вслед за ней появилась Лейла, принцесса кабаре «Овация».
     Дочь узбекской матери и русского отца, Лейла танцевала восточные танцы в кабаре на окраине Киева. И по паспорту ее звали Лена. Елена Юрьева.
     Нужно сказать, это было совсем небольшое кабаре — безо всякого избыточного пафоса. За столиками сидели люди среднего и чуть-выше-среднего достатка. Конферансье объявлял номера. Сразу же на небольшую, но затейно освещенную сцену вываливался заявленный — фокусник с цилиндром, набитым кроликами, вокалистка в образе Мэрилин Монро (и с теми же примерно вокальными данными), дуэт комиков Лёлик и Болик и моя зазноба — великолепная Лейла…
     Великолепная Лейла исполняла один из своих номеров и точно лебедица уплывала за сцену. После Лейлы следовал факир, который, под идиотские комментарии подвыпивших гостей кабаре, глотал саблю, дышал огнем и складывался в восьмерку.
     До того как мы с Лейлой познакомились, я смотрел программу в этом кабаре раз пятнадцать и выучил наизусть всё шоу.
     Меня раздражал йог. Фокусник с его нескончаемыми платками, связанными на морской манер, а равно и с дурацкими глубокомысленными улыбками вгонял меня в сон. «Мэрилин Монро» казалась (да и была) пошлой тупой коровой, а хрестоматийное «пу-пу-пи-ду» из знаменитой песни «Ай вонна би лавд бай ю» кабарешная Мэрилин пропевала как «бу-бу-бу-бу». Тоска. Зато когда выходила Лейла…
     Ее номера просто заколдовали зал.
     Иногда она просто исполняла танец на какую-то странноватую арабскую музыку с ощутимым преобладанием барабанов. Выписывала кренделя ручками и ножками, вращала своей красивой гладкой попой, трясла аккуратным нежным животом.
     Иногда она выходила на публику с огромным песочного цвета питоном, который сонно извивался вместе с ней…
     Она томно целовала питона.
     Она давала ему ползти по себе, чувственно отставив руку, унизанную перстнями.
     Она боролась с ним и это был самый соблазнительный вид борьбы, который я видел в своей жизни.
     Это потом, когда мы с Лейлой стали, так сказать, близки, я узнал, что питона она брала напрокат в виварии медицинского университета. Что смешной питон, наевшись до отвала лабораторных мышей, фактически спал с открытыми глазами. И что вся эта борьба была фикцией, призванной увеселить подвыпившую публику…
     А тогда это был для меня эпос. Ожившая сказка из 1001-й ночи.
     Ну а когда Лейла выходила на сцену с канделябром на макушке (этот канделябр держался на особого рода шапке, которую танцовщица надевала на голову), когда она начинала выписывать своим мягким задком фигуры, а на голове у нее пылали две дюжины свечей, я был готов упасть перед ней на колени и молить, молить ее, нет, не о любви, а хотя бы о том, чтобы она посмотрела в мою сторону.
     Нужно ли говорить, что я влюбился в Лейлу во время отпуска, который я в тот год проводил по-простому, в Киеве? Что все мои вечера были свободны? Что кошелек мой был полон хрустящих новеньких бумажек с портретами разных политических и исторических деятелей — американских, украинских, европейских? Что никакой Тополь со своими циничными комментариями мне в ухо не дышал?
     Первые две недели я не делал никаких попыток познакомиться с прелестной танцовщицей. Причин было несколько. Первая: я был уверен, что у этой райской бабочки (был у нее в репертуаре и номер с шифоновыми крыльями) уже кто-то есть. Возможно, этот кто-то даже муж…
     А где муж, там и кто? Правильно — дети. Но главное, я не знал, что предложить мне этой красавице, чья равнодушная улыбка буквально сводила меня с ума и не давала спокойно спать ночами.
     Вот, допустим, все у нас сложилось. Произошло чудо. И она благодаря этому чуду полюбила меня, вашего Комбата, ничем таким непримечательного — не слишком умного, не особенно красивого и даже не больно-таки удачливого.
     И что? Потом — что? «Поехали со мной в Зону»? «Я буду ходить за хабаром, а ты будешь сидеть дома и жарить мне куриные окорочка»?
     Ведь она, я был в этом уверен, к совсем другой жизни привыкла. Вместо зомбаков в этой другой жизни красивая и чуточку странная восточная музыка с барабанами и дудками, вместо бандитов — благодарные зрители, вместо артефактов — цветы и рахат-лукум…
     Мы познакомились совершенно случайно. И вы не поверите, я вообще не узнал ее.
     После окончания программы я вышел из кабаре и направился к своей гостинице. Проходя через парковку, я заметил невысокую брюнетку с аккуратной кудрявой головкой, бледную, с потерянным выражением лица. На брюнетке был светло-голубой джинсовый костюм — брючки и куртка. Брюнетка пыталась поменять колесо у своей убогой малолитражки, но домкрат отчего-то совершенно не желал служить опорой в этом дурацком деле.
     Надо ли говорить, что я помог девушке с колесом? И только когда она в третий раз рассыпалась в благодарностях, до меня дошло, что передо мной — да-да, та самая богиня со сцены «Овации».
     Только теперь лицо ее полностью лишено грима. На голове больше нет длинногривого парика. А вместо роскошного, расшитого разноцветными бусинами и блестками лифа и разлетающихся на всяком вращении шаровар, украшенных широким, драгоценным поясом с бубенчиками, обычная городская одежда.
     Я, конечно, пригласил ее в ресторан.
     Она отказалась, но телефон мне оставила.
     На следующий день я пригласил ее погулять в парк.
     Она согласилась…
     Короче, я сам не заметил, как провел в Киеве два месяца.
     Партнеры обрывали мне телефон. Недруги пустили слух о моей гибели. Костя «Тополь» Уткин, отчаявшись уговорить меня вернуться при помощи традиционных увещеваний, упирая на прибыли и сталкерскую честь, нарочно говорил ни о чем.
     Все было тщетно. Я увяз в своей любви, как муха в теплом меду. И сладко, и выбраться мочи нет, и что делать завтра неясно.
     Мой день выглядел так: с утра я тщательно готовил себе и Лейле завтрак, теперь мы жили в снятой квартире. Затем мы занимались любовью — благо сексодром в этой квартире был три на три метра.
     После этого Лейла мчалась в хореографический класс — она ведь танцовщица, поддерживала форму каждый день! — а я шел шататься по столице.
     Возвращался. Читал книги. Готовил нам обед.
     Мы вместе кушали. После обеда я зашпиливался в какой-нибудь убойный шутер на своем ноутбуке, а Лейла бежала по делам — проведывала маму по имени Наргиз, которая работала тренером по беллидэнсу или кого-нибудь из подруг, и мчалась в клуб. А я пока то да сё — читал книжки и лазил по Интернету в поисках все новой информации по поводу сбыта артефактов и новейших девайсов…
     Вечером я встречал Лейлу возле черного выхода из кабаре и мы ехали домой на ее крохотной «реношке» в отдаленный спальный район, из которого, казалось, до Зоны ближе, чем до центра. Мои ноги упирались мне в подбородок, и, казалось, я копчиком чувствую каждую яму. По возвращении домой мы выпивали бутылку французского сухого вина — после выступлений Лейла обычно была нервной, перевозбужденной и спать не хотела.
     Ей нужна была релаксация и она ее получала. Потом мы ложились спать. А утром все повторялось снова…
     Через три месяца такой жизни я понял: надо что-то решать.
     А что?
     «Выходи за меня замуж, Лейла?»
     Меня все устраивало. Мне все нравилось. Я любил Лейлу.
     Но вот эту-то фразу я никак не мог произнести. Черт его знает почему.
     Может, потому, что во время нашего общения Лейла в основном молчала? Или потому, что имя «Лейла» в переводе с арабского означает «ночь»? Возможно ли в принципе жениться на ночи?
     Разумеется, соображения о том, что я увезу милую и добрую столичную танцовщицу в ад под названием «закраины Зоны», тоже имели место. Но в основном дело было не в них.
     — В субботу мой день рождения, — как-то утром сказала Лейла своим тихим мелодичным голоском. — Мы куда-нибудь пойдем? Или дома праздновать будем?
     — Я уезжаю сегодня вечером, — сказал я, стараясь не смотреть ей в глаза. — Сегодня Костя раз десять звонил… Теперь по-настоящему пора.
     — Ну… Пора так пора, — с трудом проглотив комок обиды, сказала Лейла.
     Она ушла в свой хореографический класс, а я собрал вещи и уехал, не дожидаясь вечера. До сих пор казню себя, что не купил ей подарок на день рождения. Не послал даже цветов.
     Мудак? Мудак. Никогда так не делайте, мужики.
     
     
Глава 9. С голой пяткой на саблю 
     
     We will we will rock you!
     «We Will We Will Rock You», Queen
     
     Я не сразу понял, откуда нас обстреляли.
     Более того, я не сразу вообще понял, что мы находимся под обстрелом.
     В первые секунды подумал: еще одна волна Выброса идет.
     Ведь точно так же что-то увесисто ухнуло у борта вертолета, раскачав машину. Точно так же по сетчатке ударила нестерпимо яркая вспышка. И вновь надрывно заголосил в корзине перепуганный Капсюль.
     Самым сообразительным оказался старший сержант Юсов.
     — Товарищ майор, мы обстреляны! Разрешите покинуть машины! — выкрикнул он.
     — Разрешаю. Всем рассредоточиться!
     В радиообмен вклинился Борхес:
     — Только ни в коем случае не ищите укрытия за бетонным забором Подстанции. Там аномалий больше, чем бетона.
     — Все слышали товарища проводника? — осведомился Филиппов.
     И, не дожидаясь ответа, повелел:
     — Выполняйте.
     Мы едва успели кубарем выкатиться из десантного люка нашего Ми-17, как дюраль винтокрылой машины был вспорот крупнокалиберными бронебойно-зажигательными пулями, которые на сленге многих сталкерских кланов именуются «болтами».
     Какое именно оружие выпустило «болты» — отечественная снайперка ОСВ-96 или пулемет ДШК, а то, может, и вообще гауссовка третьего поколения, — я проанализировать не успевал.
     А ведь от этого зависело многое. Если не все.
     Потому как если это была электромагнитная винтовка Гаусса, значит, почти наверняка мы атакованы «монолитовцами».
     Если 12,7-мм ОСВ-96 — «каперами».
     Ну а ДШК указывал на то, что на нас набросились перемещенные сюда машиной времени советские мотострелки времен Корейской войны.
     Про мотострелков, конечно, шутка. Крупнокалиберный пулемет Дегтярева — Шпагина образца 1938 года, известный как ДШК, был бы почти наверняка «долговским».
     Но в любом случае ситуация казалась отвратительной.
     Мы определенно находились под губительным огнем оружия, имеющего уверенную прицельную дальность метров семьсот, не меньше. В то время как почти вся стрелковка, которой располагали люди майора Филиппова, прицельно била хорошо если метров на триста — триста пятьдесят. (Я говорю не о паспортной «прицельной дальности»! Вон, пожалуйста, у АК-108 из семейства автоматов Калашникова вообще заявлена прицельная дальность 1000 метров! Я же имею в виду ту дистанцию, на которой в реальных условиях Зоны и с учетом реальной изношенности стволов вы можете рассчитывать попасть в идущего человека, например.)
     Исключение составлял тяжелый пулемет «Корд» калибра 12,7 мм. Конкретнее, его пехотный вариант на сошках, имеющий армейский индекс 6Т19. В сущности, это был самый мобильный из существующих вариант этого прекрасного пулемета.
     Сверх того у нас имелись три таких же пулемета «Корд» на специальных вертолетных кронштейнах. Но хорошо если один из трех, не снимая с кронштейна, можно было попробовать использовать для ведения огня в том направлении, откуда нас обстреливали.
     Для полноты картины следует упомянуть 23-мм автоматические пушки в подвесных вертолетных контейнерах УПК-2000. Эти внушительные стволы использовать для ведения огня по супостату было и вовсе невозможно — для начала следовало взлететь и осуществить грубую наводку пушек поворотом корпуса винтокрылой машины.
     В общем, практически ценный в той ситуации крупнокалиберный пулемет был у нас ровно один — «Корд» на сошках.
     Но чтобы ввести его в действие — развернуть, как говорят военные, — требовалось как минимум зарядить его патронной лентой.
     В нормальных условиях и для хорошо тренированного расчета — всех делов на полминуты. Но разве наши условия можно было назвать «нормальными»?
     Ефрейтор Валенков, второй номер пулеметного расчета, был ранен еще до того, как успел откинуть сошки «Корда».
     На его счастье, ранен не прямым попаданием «болта» (что стоило бы ему как минимум оторванной конечности), но лишь дробью мелких осколков, выбитых вражеской пулей из массивного цинка с пулеметными патронами. Но все равно Валенков был выведен из строя сильным кровотечением — им тут же занялся фельдшер. Тогда я еще не знал, что его фамилия Серов.
     Но хуже того! Доселе невидимые нападающие четко вскрыли возню пулеметного расчета и немедленно сосредоточили огонь на нашей небогатой матчасти. Так что скоро разворачивать на позиции стало уже нечего — наш героический «Корд» был пробит сразу в трех местах. В том числе в районе казенника…
     
     Костя, имеющий больший боевой опыт, чем я, и оценивший всю безнадежность нашего положения быстрее меня, закричал в микрофон:
     — Надо отходить на территорию Подстанции! Здесь мы видны как на ладони!
     — Нет возражений, — отозвался майор Филиппов. — Но ваш коллега Борхес только что уверял, что под бетонной стеной очень опасно!
     — А здесь разве нет? Думаю, когда Борхес это советовал, он не представлял, как нас здесь прижмут! — распаляясь, выплюнул в микрофон Тополь.
     — И что же делать?
     — Гос-споди… Герметизировать защитные костюмы — и быстро за мной!
     С этими словами Тополь технично пополз к тому самому пролому в бетонной стене, где билась молниями аномалия «электра».
     Скорее всего этот безумно оригинальный маневр — отступление под огнем противника — стоил бы нам очень серьезных потерь. Выражаясь менее литературно, но более доходчиво — отстрелили бы вашему Комбату лучшую половину его бывалой задницы.
     Но тут самый настоящий подвиг совершил украинский пилот-вертолетчик — командир экипажа той самой вертушки, у которой Выбросом пожгло авионику.
     Вместо того чтобы начать отход из-под огня вместе со всеми, он резко запрыгнул в кабину и запустил вертолетные двигатели с обычного искрового зажигания (что значит отечественная, дубовая техника — чтобы взлететь, ей по-прежнему на фиг не нужна никакая утонченная авионика!).
     Подлые наши враги сразу же обстреляли кабину ожившего и бодро затарахтевшего вертолета. Но на наше счастье на директрисе стрельбы крутилась свежая «птичья карусель». Так что ни одна из пуль по назначению не попала, подкрученная мощным гравитационным вихрем и уведенная в сторону ровно настолько, чтобы пройти от остекления кабины в полутора метрах…
     Турбины Ми-17 тем временем набрали достаточные обороты. Машина, оторвавшись от земли, быстро взмыла примерно на высоту девятиэтажки и развернулась остекленной мордой в направлении противника.
     Отважный капитан ВВС, будучи лишен возможности задействовать сожженную Выбросом электронную аппаратуру сканирования передней полусферы и прицеливания, был вынужден стрелять «на глазок». И более того — практически наугад! Поскольку засечь врагов даже по вспышкам выстрелов было при свете дня не так легко. А если они пользовались гауссовками — то и невозможно!
     В четыре глотки заорали 23-мм автоматические пушки ГШ-23, засыпая гребень холма на юго-востоке градом смертоносных снарядов.
     Затем летчик, похоже, что-то углядел, потому что перенес огонь на пятнадцать градусов западнее и теперь пушечные очереди взялись перемалывать в щебенку остатки панельной многоэтажки на окраине Припяти.
     Не думаю, что он попал хотя бы в одного из снайперов. Но, выражаясь армейским языком, смог временно подавить снайперский огонь.
     Оно и неудивительно. Попробуй-ка прицельно посылать свои «болты» на километр из четырнадцатикилограммовой гауссовки, если вокруг тебя рвется по восемнадцать снарядов в секунду, поднимая такие тучи пыли, будто с небес роняют груженные цементом «КамАЗы»!
     Стоило обстрелу прерваться, как все мы перепуганными зайцами рванули под прикрытие бетонного забора Подстанции.
     Уже в который раз черт оказался не так страшен, как его рисуют.
     Под забором, конечно, обнаружились залежи жгучего пуха, две жарки и одна электра. Причем электра тут же разрядилась на автомат в руках у рассеянного рядового Герсёнка.
     К счастью, защитный костюм бойца выдержал — электра была молодая и неопытная. А вот рассеянности у Герсёнка поубавилось — до самого конца нашего героического рейда он ходил, поминутно озираясь и проверяя болтами всё, что только можно, включая воздух.
     — Что-то никак мы с этой Подстанции не уйдем, — простонал Тополь. — Прямо проклятое место какое-то.
     — Тут, наверное, артефактов новых Выбросом понарожало… — с мечтательной интонацией заядлого грибника сказал Борхес. — Может, и уходить смысла нету…
     — Ты на что это намекаешь? — угрюмо спросил я.
     — Я? Не намекаю, а постулирую. Я мог бы, пока суд да дело, прошвырнуться по Железному Лесу, «пустышек» подсобрать, «золотых рыбок»…
     Я собирался было вспомнить анекдот про еврея, которого спросили, чем он будет заниматься, если вдруг станет царем, когда в наушниках зазвучал хриплый голос майора Филиппова.
     — Скажите, товарищ проводник, — Филиппов обратился к Борхесу, — а ведь «золотая рыбка» — это мощный гравитационный артефакт, существенно облегчающий вес рюкзака, верно?
     — Ну… Как бы да, — согласился Борхес.
     — Скажу без обиняков: нам нужно столько «рыбок», сколько вы в состоянии раздобыть. Поскольку транспорта у нас теперь нет, а задание никто не отменял.
     — То есть вы хотите сказать, что желательно, чтобы я собрал для вас «рыбок»?
     — Что значит «желательно»? Это приказ! — отчеканил майор Филиппов.
     Борхес с какой-то женственной покорностью пожал плечами, достал детектор аномалий и, ступая как сапер по минному полю, пошел вдоль опор ЛЭП в направлении своих грибных мест.
     
* * *
     
     Хотя мы больше не находились под прицельным огнем гауссовок, любого из нас по-прежнему могли уложить наудачу — типовой советский бетонный забор легко пробивался крупнокалиберными пулями даже на таком расстоянии. А в том, что за нас взялись всерьез и, разделавшись с вертолетом, начнут методично, залпами, дырявить плиту за плитой, я не сомневался.
     Но, понятное дело, вначале — вертолет!
     Теперь, когда он болтался на высоте метров сто, по-прежнему плюясь огнем, птичья карусель его больше не прикрывала. Так что снайперы быстро пристрелялись по брюхатой машине и вот уже пробитое бронестекло хлынуло вниз раскрошенным леденцом.
     — «Сокол-2»! «Сокол-2»! — Майор попробовал вызвать летчика. — Если слышишь меня, дай координаты целей! Сейчас главное — координаты целей!
     Я был в непонятках: «А зачем ему координаты целей? Все равно мы их достать ничем не сможем! Расстояние слишком большое!»
     К счастью, связь в этом конусе работала. И вертолетчик ответил майору практически мгновенно:
     — Здесь «Сокол-2»! Целей восемь… Распределены веером… Диктую координаты… Восемнадцать… Восемьдесят пять… А.
     — Молодец! Умница! — обрадованно воскликнул майор Филиппов. — А теперь садись, да побыстрее… Ты свое дело сделал!
     Но «Сокол-2» ответить не успел — там, где только что висел его вертолет, вспух шар оранжевого пламени. По-видимому, у распределенных веером целей в арсенале сыскалось что-то посущественней гауссовок…
     
* * *
     
     — Мне нужна связь со штабом! — закричал майор, адресуясь зачем-то ко мне.
     — А я чем могу помочь? — спросил я с хамским нажимом. — Вы же знаете, в Зоне обычно даже три километра — большое расстояние для радиоволн. Связь тут очень нестабильная. Да и вообще, что вам штаб? Надо думать, как незаметно увести ваших ребят с Подстанции и ударить по неопознанному противнику с тыла.
     — «Ударить по неопознанному противнику с тыла»? — ядовито переспросил майор. — Как вы себе это представляете? Еще минуты три, ну пять — и снайперы сменят позицию. Они же не идиоты! Короче, Комбат, если придумаете, как мне сбросить полковнику радиограмму на шестьдесят-сто знаков, получите денежную премию.
     — Вы серьезно, что ли? Насчет премии? — не понял я.
     — А что, лучше вместо премии — почетную грамоту?
     — Да я хоть с грамотой, хоть с премией — не знаю, чем вам помочь! — взорвался я.
     Была бы поблизости какая-нибудь дверь, чтоб ею хлопнуть, уж будьте уверены, я бы хлопнул!
     Тут нужно сказать, что тупил я в тот день эпически. Все-таки под обстрелом клетки моего мозга сжимаются и работать отказываются вообще. Но, к счастью, наш разговор слышал Тополь. Который тут же внес ясность.
     — Вова, ты перегрелся, — сказал мне он. — Диктуйте свою радиограмму, товарищ майор. Сейчас сделаем! — это уже Филиппову.
     Тот не заставил себя долго ждать. Текст был таким:
     
     «ВАСИЛИСК — АЛХИМИКУ. МОИ КООРДИНАТЫ — 19-84-Г.
     НАХОЖУСЬ ПОД ОБСТРЕЛОМ НЕОПОЗНАННОГО ПРОТИВНИКА ИЗ КВАДРАТА 18-85-А.
     ИМЕЮ ОДНОГО „ДВУХСОТОГО“, ЧЕТЫРЕХ „ТРЕХСОТЫХ“.
     ПРОШУ „МЕТЛУ“ ДЛЯ „ТРЕХСОТЫХ“ И ТРИ „ЧЕМОДАНА“
     ПО КВАДРАТУ 18-85-А».
     
     И я, и Костя прекрасно знали, что «двухсотый» — это погибший офицер, пилот вертолета, имевший позывной «Сокол-2».
     «Трехсотый» — это на армейском жаргоне означает «раненый».
     А «метла» — конечно же, вертолет, чтобы этих самых раненых забрать к мамочке.
     Что же до «чемоданов»…
     — Костя, что такое «чемоданы»? — спросил я вполголоса.
     — А вот это уже зависит, — с подозрительной мечтательностью в голосе ответил Тополь. — Если у них развернут, положим, дивизион 152-миллиметровых гаубиц «Мста-С», то это одно. А ежели вот, допустим, 240-миллиметровые минометы «Тюльпан», тогда совсем другое. В любом случае я пацанам из квадрата 18-85-А не завидую…
     — Короче, один чемодан — это вроде дивизионного залпа. Я правильно понял?
     Костя молча кивнул. Он смотрел в экран своего ПДА, куда мгновение назад с дилиньканьем упало сообщение от Синоптика касательно того, что наша мессага «про чемоданы» получена и благополучно переслана куда следует.
     Получив от Кости обнадеживающее «все сделано, товарищ майор», Филиппов обратился к своим бойцам:
     — Значит, так, мужики, Зона или не Зона, а правила тактики еще никто не отменял. Сейчас с плацдарма будет произведен огневой налет по позициям незаконного вооруженного… — майор осекся и энергично упростил формулировку, — по позициям этой мрази, которая нас пытается достать… Приказываю: Рудько и Акакиев с падением первого снаряда бегом достигают уцелевшего вертолета и снимают с турелей оба пулемета. Звездочетов и Халибеков в это же время выгружают с вертолета патронные цинки. Все остальные — перебежками по одному покидают территорию подстанции и движутся в направлении юго-юго-запада, ориентир — отдельно стоящее дерево породы клен. Впереди пойдем мы с товарищами Комбатом и Тополем. Замыкающим будет товарищ Борхес.
     Я не смог сдержать улыбку. Товарищем Комбатом меня раньше называли только в шутку. Он что думает, этот суровый майор, у нас, у сталкеров, нормальных имен-фамилий нет? Зона их прибрала? Тем временем Филиппов продолжал:
     — Все раненые остаются на месте, занимают круговую оборону и ждут вертушки, которая их подберет. С ними остаются Рудько и Халибеков при одном пулемете. Вопросы есть?
     Вопрос, как ни странно, был у меня:
     — Так что, сбегать за Борхесом? Он настолько жадный, что может до утра артефакты собирать без перерывов на кофе.
     — Сбегайте.
     Больше вопросов не было. Бойцы настолько очумели — и даже не столько от увиденного, сколько от общего психоклимата Зоны, — что временно потеряли интерес к каким-либо деталям.
     И только в корзинке у Тополя энергично повякивал Капсюль. Мне показалось, в его писке начали появляться жизнерадостные нотки.
     
     Стоило мне сделать с дюжину шагов между опорами ЛЭП, как навстречу из-за горизонта ринулись зловещие багрово-черные стрелы.
     Казалось, они все летят мне прямо в лицо и вот-вот разорвут меня на мельчайшие кварки.
     Даже сам вид приближающихся реактивных снарядов тяжелой огнеметной системы ТОС-1 «Буратино» — а это были именно они, сто бюреров мне в ухо! — для психики абсолютно невыносим.
     Ну а когда эти штуки проносились у меня над головой, я, нисколько не смущаясь, упал на брюхо и закрыл голову руками. Слава Богу, хватило мужества не заорать!
     По-ведьмачьи воющая смерть разминулась, казалось, в считаных сантиметрах с верхушками ЛЭП и, как бы нехотя преодолев расстояние до квадрата 18-85-А, вгрызлась в земную твердь с алчностью голодной гиены.
     Исполинские огненные грибы-дождевики выросли над гребнем холмов.
     Полностью поглотили сиротливый остов многоэтажной панельки.
     Подчистую слизали колючие кружева кустарника.
     Зажгли бетон, землю, воду.
     Мне лично было очевидно, что в этом грохочущем огненном аду ни одна человеческая особь выжить не могла. Даже в экзоскелете. Даже в очень хорошем экзоскелете. Даже в лучшем экзоскелете мира с полным комплектом теплозащитных артефактов на поясе.
     — Что, несподручно-то с голой пяткой на саблю? — ядовито поинтересовался я, адресуясь к нашим на совесть прожаренным врагам.
     — Со святыми упокой, — сказал Тополь с лицом записного святоши.
     Вслед за первым залпом прилетел второй.
     А за ним и третий.
     Вот такие три «чемодана».
     
     Последующие сорок минут запомнились как бесконечно выматывающие.
     И вот почему. Выражаясь военным языком, успех, достигнутый средствами огневого воздействия, требовалось закрепить. Это означало, что все мы, во главе с майором Филипповым, быстрым шагом, а кое-где и бегом развернули наступление на вражеские позиции. А точнее, на огромный площадной пожар, оставшийся на месте вражеских позиций.
     Как и следовало ожидать, больше не раздалось ни одного выстрела.
     Если каким-то чудом один вражеский снайпер где-то уцелел, то ему явно было не до стрельбы. Так что никто из нас не боялся схлопотать пулю калибра 12,7 мм. Однако мы находились в Зоне. А расслабляться в Зоне никак нельзя.
     Ведя бойцов вперед, мы с Борхесом не забывали все время посматривать в экраны своих детекторов аномалий. Ну а Тополь вел за аномалиями чисто визуальное (что тоже очень важно) наблюдение и регулярно прощупывал тропу бросками болтов.
     — Ну же! Чего встали?! — попытался подстегнуть нас лейтенант Чепраков, когда я в очередной раз остановил движение.
     — Быстрее никак нельзя. Ни-как, — строго сказал я.
     Борхес молча кивнул, подтверждая мое мнение. Он озабоченно вглядывался в экран своего ПДА, меняя режимы и чувствительность устройства при помощи верньеров.
     Мы проходили небольшую лощинку, которая обещала вывести нас четко в тыл вражеской позиции.
     По левую руку от нас, за грядой огромных черных зубьев спекшейся земли, будто бы перепаханной громадным плугом (такие следы оставляют в Зоне некоторые типы аномалий — в основном термических), чадили костры, оставшиеся после работы ТОС-1 «Буратино».
     По правую руку серели невероятно запыленные, исключительно унылые и очень мутантные бурьяны. Среди них опознавались лопухи, крапива, белая кашка. Остальные были ни на что вообще не похожи. Какие-то устрашающие вариации на тему насекомоядной росянки, вымахавшей на три метра и способной запросто откусить клешню псевдоплоти.
     И, наконец, прямо посреди тропы лежал старый огнетушитель.
     Красный такой огнетушитель.
     — Плохо лежит, — сказал я.
     — Плохо? — не понял Чепраков.
     — Очень плохо, — согласился Борхес.
     — Да вроде лежит как лежит, — пожал плечами Филиппов, изучив огнетушитель в свой бинокль.
     — Нельзя мимо огнетушителя этого идти. Слева обходить надо, — сказал Тополь.
     — Обходить надо, — поддержал я. — Но не слева, а справа.
     — Почему? — не согласился Тополь. — Там в этих зарослях справа что угодно может быть. А слева чистенько.
     — «Чистенько» лишь в том смысле, что бурьянов нет. Но ты же видишь, что там аномалия с почвой сделала? Рядом с такими земляными зубцами больше сталкеров гробанулось, чем у нас людей в отряде!
     — Давай Борхеса спросим, пусть он нас рассудит.
     — Оба не правы, — сказал Борхес. — Скорее всего придется вернуться на двести метров назад и искать другую дорогу. Дело в том, что…
     В эту секунду майор Филиппов отобрал у ефрейтора Тихвинского старый добрый гранатомет РПГ-7. Он зарядил в него осколочно-фугасный выстрел, взгромоздил пусковую трубу на плечо, прицелился и выстрелил.
     Взрыв. Шорох обломков по зарослям крапивы.
     От красного огнетушителя на тропе не осталось и воспоминаний.
     — Скажите, — Филиппов повернулся к Борхесу, — изменилась обстановка на маршруте?
     — Д-да…
     — Можем продолжить движение?
     — Ну в принципе…
     — Отлично. Группа, слушай мою команду! Вперед!.. По одному!.. Бегом!.. Марш!..
     Спасибо Филиппову. Не делают так в Зоне, конечно. Нельзя.
     Но — молодец майор. Кучу времени и нервов всем нам сэкономил.
     
     Побегав трусцой еще минут десять, мы вышли в центр вражеской позиции, зачищенной взрывами объемно-детонирующих боевых частей ТОС-1 «Буратино» даже от микробов и вирусов. Кое-где земля еще горела, ну и конечно же, все исходило вонючим сивым дымом, но в целом на местности уже можно было находиться и даже перемещаться. Особенно если пользоваться системой замкнутого дыхания.
     Нас с Тополем интересовали две вещи: обломки винтовок, из которых нас обстреляли, ну и если очень повезет, останки снайперов.
     На поиски этого добра мы бойцов Филиппова и ориентировали.
     Через несколько минут пошли первые находки: коренные зубы, кусок черепа, накладной карман камуфляжных штанов… Обгоревшая кость…
     — Ну, что скажешь? — спросил Тополь у меня. — Кто это?
     — Что тут можно понять? Ясно, что вроде люди.
     — Даже об этом нельзя судить с уверенностью, — покачал головой Борхес.
     Но вот наконец-то нам улыбнулась удача. От обстрела девятиэтажка сложилась, как карточный домик. И одна из ее плит, падая, прихлопнула снайпера, предохранив от полного выгорания его голову и торс. (А вот от ног не осталось даже костей!)
     Морщась и чертыхаясь, солдаты кое-как отбросили плиту в сторону.
     Там же, рядом с телом, нашлась и винтовка стрелка.
     Я не то чтобы сильно брезглив, но внимательно изучать расплющенные человеческие останки — выше моих сил. Этим занялись Борхес, Тополь и фельдшер Серов.
     Я же принялся осматривать винтовку. Не скажешь «цела целехонька», но вполне опознаваемо: ствол (погнутый) — на месте, сошки (подломанные) — присутствуют, казенная часть (смятая) — тоже здесь. От оптики, правда, остались одни грустные воспоминания, но что нам эта оптика…
     Крупнокалиберная винтовка, да. И даже очень крупнокалиберная! Целая ручная пушка!
     А тяжелая — кошмар… Тяжелее грифа олимпийской штанги, уж я-то в таких вещах разбираюсь. Может, и не так хорошо, как Костя, но разбираюсь.
     Двадцать пять кило это самый минимум, а то, может, и все тридцать. И размеры — просто исполинские! В рост человека!
     Затвор винтовки, конечно же, заклинило, так что разрядить ее и поглядеть, что там за патрон, я не смог.
     В целом же, я определенно видел такую дрыну первый раз в жизни.
     Это не столь удивительно, поскольку крупнокалиберных винтовок на рынке оружия сейчас много, а мы, вольные сталкеры, в силу специфики нашей деятельности соприкасаемся с этим типом вооружения крайне редко. Все наши сталкерские снайперки ограничиваются калибром 9 миллиметров (именно столько у ВСС «Винторез»). Ну как минимум потому, что с оружием, спроектированным под специальный дозвуковой 9-мм патрон, еще худо-бедно можно перемещаться по Зоне. Но если вы попробуете сходить за хабаром, неся с собой что-нибудь сделанное под пулеметный патрон калибра 12,7 мм, то и хабара не добудете, и выставите себя конченым психом в глазах коллег.
     — Так что же это за ерунда? — пробормотал я, пытаясь обнаружить на винтовке клеймление либо гравировку.
     — Это «антиматериальная» винтовка NTW-20, — раздался у меня за плечом голос лейтенанта Чепракова. — Выпускалась в ЮАР компанией «Мечем». В начале века юаровцы ее достаточно активно продвигали на экспорт. В итоге немало винтовок NTW-20 оказалось на вооружении у разных наших заклятых друзей вроде прибалтов и грузин. Выпускалась в двух калибрах: 20 мм и 14,5 мм. В последнем случае под копию нашего отечественного патрона. Того самого, который был разработан в СССР для противотанковых ружей почти век назад.
     Я с уважением поглядел на Чепракова. Вот это профессионал! Настоящий разведчик! Регулярно читает журнал «Военные знания» вместо того, чтобы синячить!
     — А что значит «антиматериальная»? — полюбопытствовал подошедший рядовой Герсёнок. — В ней как-то антиматерия используется?
     Чувствовалось, Герсёнку страсть как хочется блеснуть знанием слова «антиматерия».
     — Нет. Anti-materiel по-английски означает в данном случае «против техники и оборудования». Не дословно, но именно по смыслу, — охотно продолжил умничать Чепраков. — Винтовка NTW-20 придумана в основном для спецназа, чтобы в тылу врага расстреливать автомобили, самолеты, вертолеты, склады топлива, узлы связи. Ну или издалека подстрелить вражеского комдива. Да шутка ли сказать! У нее дальность прицельная два километра!
     — Большое спасибо, товарищ лейтенант, за информацию, — сказал я. — Остается вопрос, как в песне: «Расскажите, зачем и кому это нужно?».
     — То есть?
     — Я хочу сказать, что ключевая неясность остается: кто у нас в Зоне вооружался в последнее время такими винтовками? Я, к примеру, ума не приложу… Может, вы в курсе, какой батальон из состава Анфора такими располагал?
     — Я знаю, что у хорватов есть подобные «ручные пушки», RT-20 называются, — ответил лейтенант. — Другой вопрос, мне не известно, чтобы хоть одна RT-20 находилась на вооружении конкретно этого хорватского моторизованного батальона… А уж NTW-20… Кто их закупал?.. Иностранный Легион, что ли?..
     — Легион, — подтвердил Тополь, подходя. — Были у них похожие штуки, да. Так что имеет смысл, наверное, послать запрос в штаб. Вам же от ставки Буянова до французов сейчас рукой подать, только реку переплыть. Пусть пошлют какого-нибудь толкового майора на рюмку чая, поговорить о жизни. Может, и повезет ему что-то разнюхать. Хотя если эти винтовки оборотистый интендант недавно списал и налево продал, вы вряд ли до правды доищетесь.
     — Ты мне, Костя, другое объясни, — с проницательным прищуром, которому позавидовал бы Шерлок Холмс, промолвил я. — Как эти сволочи по Зоне с такими штангами таскались? Вариант первый: все поголовно были в очень хороших экзоскелетах. Но тогда мы сразу нашли бы убедительные обломки именно экзоскелетов, ведь дотла их так просто не сожжешь. Вариант второй: у сволочей был транспорт, то есть, прямо скажем, их сюда забросили вертолетом. Тогда попахивает спецслужбами или Севареном. Либо…
     — Либо эти сволочи не вполне обычные сволочи, — перебил меня Костя. — Собственно, предлагаю тебе прерваться и заслушать выступление рядового… как тебя, говоришь?..
     — Серов. Андрей Серов, — подсказал фельдшер, скромно маячивший за спинами Борхеса и Кости.
     — Ну давай, Андрей, делись откровениями.
     — Я, в общем… Не судмедэксперт, если что, — начал фельдшер, — но три года в медучилище учился, на вскрытиях много раз бывал. Потом уже здесь, по службе, всякое видел… Мы, короче, очень странного сейчас человека нашли… То есть вообщенечеловека.
     — А кого? — криво ухмыльнулся я.
     — Мутанта. Или как у вас это называется? Судя по размеру костей таза, он имел рост два с половиной метра! Точно так же и ширина плеч у него — зверская. При этом череп более или менее обычный. Но вот с челюстями полный беспредел. Зубов хорошо если двадцать четыре! Но какие это клыки!
     — Ну а я ступню веселенькую нашел, — добавил Борхес, подходя. — Если по ней судить, убитому требовалась обувь примерно шестидесятого размера. Только он ее, кажется, вообще не носил.
     — Откуда общий вывод, — резюмировал Костя, — что против нас действовали неизвестные антропоморфные мутанты, обладающие исключительной мускульной силой.
     Вообще-то я в глубине души чего-то подобного ожидал. Уж больно странным представлялось мне, что боевая группа из восьми человек будет так себя насиловать: таскаться по Зоне с тридцатикилограммовыми штангами!
     — Слышали, товарищ майор? — Я обернулся к майору Филиппову, который стоял рядом с нами, наблюдая в бинокль, как приземляются рядом с Подстанцией присланные за ранеными вертушки.
     — Слышал. Я только не понял, какие выводы мы должны сделать.
     — Выводы такие, что против нас действует какая-то сила, о которой мы ничего не знаем. Не сталкерская группировка. А… черт знает что.
     — Лучше не придумаешь. — Филиппов тяжело вздохнул. — Ладно, пошли отсюда. Как только найдем укромное местечко, где не воняет гарью — обедаем. А то мы что-то завоевались за родину, надо и о личном счастье подумать. Потому что личное счастье быстротечно.
     Я кивнул. Про быстротечность личного счастья у меня тоже была история.
     
История четвертая, о быстротечности личного счастья
     В бытность мою студентом первого курса физфака — а было, представьте, и такое время — шевелюра у меня на голове была густой и без седины, а в голове у меня было пусто. Денег у меня тогда не было совсем. Ну то есть совсем-совсем. И где их заработать, я не имел никакого понятия.
     Нет, я слышал, что можно устроиться на сборочный конвейер, скручивать какие-нибудь там велосипеды или мясорубки. Или отправиться в «Макдоналдс», складывать дабл-чизбургеры и бигмаки из подручных материалов.
     Но я понимал, что если пойду работать, с физфака меня скорее всего выгонят за неуспеваемость. А быть выгнанным мне не хотелось — «что скажут мама и папа?» Тогда меня еще волновали такие вещи…
     На занятия я ходил в одних и тех же джинсах, разве что свитера менял — полосатый на серый, а серый на полосатый. На занятиях же этих ничем не блистал. Ну разве что на лабораторных демонстрировал повышенную рукастость…
     Не подумайте, что я впал в маразм и решил тут вам рассказать всю свою юность от первой поллюции до первой тысячи долларов. Я просто хочу сказать, что понятия не имею, чем именно я заинтересовал Анну, девушку с претензиями. Ничего из того, что должно наличествовать у настоящего самца, у меня не было и в помине.
     Анна была модель. Ну то есть она сама так себя репрезентовала.
     — Я — модель! — говорила Анна с длинной паузой после «я».
     У меня же при слове «модель» всегда была, да и осталась одна умолчательная ассоциация — «кордовая модель самолета». А вовсе не расфуфыренная девица, с отмороженным видом чешущая по подиуму.
     Анна и впрямь была видной, ухоженной, хотя и, что называется, «не моего типа» — длинные блондинистые волосы до попы, закрученные в упругие локоны, губы-подушечки, точеный узкий носик, брови белобрысыми полумесяцами. Ну и конечно, ее попа с грудью пели чувственные гимны немецкой силиконовой промышленности…
     Какого ляда фигуристая и когтистая Анна поступила на физфак с его матанами и кристаллографиями, никто не понимал. Для таких барышень у нас в универе существовали совсем другие, «щадящие» факультеты, выполняющие функции сошедших с исторической арены «институтов благородных девиц»: социологический, экономический, ну в крайнем случае философский. Но потом я случайно узнал, что нашему декану Анна приходится племянницей и все встало на свои места.
     В сачковании занятий Анна, племянница декана, достигла таких вершин, что это замечали даже такие отпетые прогульщики, как я. Преподаватели то и дело интересовались, кто язвительным, а кто и сонным тоном, не отчислена ли Мешкова. Пару раз я слышал, как Анна оправдывалась. Сыпала какими-то мудреными словами — «кастинг», «ребрендинг», «стрейчинг»…
     Когда Анна все-таки снисходила до посещения занятий, все мужское население нашего факультета взирало на нее с каким-то отстраненным внеполовым любопытством. Отстраненным — потому что было понятно, что никому из нас не обломится. Ведь такова селяви. Но все же любопытством — женщины у нас в группах были все наперечет. И за каждой уже стояла очередь из нелюбителей знакомиться на дискотеках. Если вдруг девушка спросит меня, что именно надо делать, чтобы выйти замуж за хорошего человека, скажу: иди на физфак. Там разбирают всех. Там любой кривозубой, толстомясой и невыносимой болтливой дурочке радуются, как кладу с золотыми монетами времен Петра Первого.
     Подытожим: Анна была очень даже, но для меня ее как бы не существовало.
     Поэтому когда после лабораторной работы, на которой нас назначили в пару, она предложила мне прийти к ней домой, «чтобы как следует подготовиться к коллоквиуму», я был страшно удивлен. Мол, чем заслужил?
     Но молодость есть молодость. Удивлялся я недолго. Сразу после окончания занятия, на котором Анной было сделано это многообещающее предложение, я смылся из универа и поскакал к парикмахеру. А потом в магазин — покупать на деньги, кстати подаренные бабулькой на день рождения, новые джинсы и новую футболку. Ну и — новое белье. И бутылку шампанского. И конфеты с цветами. И презервативы. Штук десять, не меньше…
     Замечу, что сомнений в том, что заниматься мы будем отнюдь не подготовкой к коллоквиуму, у меня не было не по причине обычной мужской самоуверенности. А потому что Анна, как девушка честная и привыкшая брать от жизни самое лучшее, сразу предупредила меня, что хочет именно полусладкое шампанское, а не какое-нибудь там полусухое.
     В общем, на часах было девятнадцать ноль одна (приглашен я был на девятнадцать ноль-ноль). Я снимал ботинки в прихожей ее навороченной квартиры. А она шуршала упаковкой от букета — я выбрал для нее голландские колокольчики нежно-розового цвета — и вводила меня в курс дела.
     — Значит, так… Квартира эта не моя, а Кузи… Кузя — он хороший. Кузе пятьдесят два года, но ему больше сорока никогда не дашь…
     — Ху из мистер Кузя? — спросил я, бережно вешая на плечики замшевую куртку, позаимствованную, для форса, из отцовского гардероба.
     — Кузя — мой продюсер. Я с ним живу.
     — В каком смысле «живу»? — поинтересовался я.
     — Во всех! — легко откликнулась с кухни Анна.
     У меня подкосились ноги. В лицо подул смердящий ветер разочарований. Мне вдруг на секунду показалось, что я понял неправильно все, что только можно было понять неправильно. Сейчас мне под нос сунут учебник по высшей математике и…
     Но Аня оказалась девушкой современной. И тут же объяснила мне, почему париться не следует.
     — Кузя — он хороший, — повторила Аня, ласково усаживая меня в глубокое кожаное кресло напротив себя. — Но, во-первых, он сейчас в командировке и приедет только завтра утром…
     «Ага… Значит, до полуночи, ну максимум до часу, надо бы смыться, а то мало ли? Вдруг этот Кузя решит сделать сюрприз? Или вдруг выяснится, что у него утро начинается в полвторого ночи? Как понедельник у иных товарищей начинается в субботу?»
     — А во-вторых, — с вульгарной растяжкой в голосе продолжала Анна, — он мне больше друг, чем… ну это… ты понимаешь…
     Анна закатила глаза, словно бы хотела сообщить мне, что если бы могла, то в этом месте своих откровений обязательно зарделась бы. Но ведь моделям краснеть не положено!
     — То есть вы не спите… ну… друг на друге? — растерялся я.
     — Почему «не спим»? — сказала Анна обиженно. — Спим. Но… В общем, какая разница! — Анна грациозно махнула ручкой с на совесть нарощенными и наманикюренными коготками.
     Конец этому неловкому разговору положило упитанное пепельношерстое существо, которое вдруг прыгнуло мне на колени и застыло там, будто так и надо.
     Анна просияла.
     — А это наш Буб!
     — Это его так зовут? — спросил я, оскалившись. Котов я по жизни недолюбливал.
     — Буб по-немецки значит «малыш». А поскольку Кузя вывез его из Германии..
     — Хорош «малыш»… Килограммов шесть, — проворчал я, осторожно проводя рукой вдоль хребта модельного захребетника, да простится мне такой тухлый каламбурчик. — Так это немецкая порода? Правильно?
     Я был рад говорить о чем угодно, лишь бы не о продюсере Кузе, чья бритоголовая, с упругими складками под бритым затылком, харя раскуривала сигару в ореховой рамочке напротив меня.
     — Нет, порода — шотландская. Это — шотландский вислоухий кот. Видишь, какие у него уши? — оживилась Анна. Чувствовалось, что про эту тварь она готова беседовать часами.
     — Вижу, красивые.
     — В следующем году будем размножать! — с энтузиазмом продолжала Анна. — Я уже и невесту ему нашла, Моника Констанция Земляника Вторая! — сообщила Анна, экстатически похохатывая.
     — За это и выпьем! — сказал я, распечатывая шампанское.
     Собственно, какая разница, о чем говорить во время процедуры, которую один мой поживший приятель называл «первой стадией спаривания — оконьячиванием»?
     
     Наш разговор мы продолжили на широком сексодроме в спальне.
     Аня поставила на кровать поднос с шампанским и закусками, вслед за чем принялась демонстрировать мне верхний ящик комода, битком набитый секс-игрушками.
     Перед кроватью лежала кудлатая и дивной мягкости шкура австралийского мериноса. И я, прихлебывая приятно покусывающую нёбо жидкость, думал о том, как разложу длинноногую Анечку в шелковом халатике, едва прикрывавшем попу, на этой самой шкуре…
     Я откинулся на подушки. Хмель ударил мне в голову, и я мечтательно смотрел на зеркальный потолок, который отражал все-все-все. И обещал отразить еще больше.
     Шотландский вислоухий Буб был там же. Вначале он грыз какую-то хрустящую пакость. Затем играл кисточкой на покрывале. А потом… А потом Анна включила тягучую, со множеством вздохов и ахов медленную музыку и начала меня раздевать. И мне стало не до кошачьих.
     Вот полетела на пол моя футболка, поддельная «Гуччи», вот начали ползти, ползти по бедрам узенькие джинсы… «Ух ты!» — радостно воскликнула Анна и джинсы тоже шлепнулись на пол. Носки и трусы я уже снял сам — не дожидаясь Анны, благо она аккуратно складывала на пуфик свой халатик. Приветливо качнулись мне встречь ее немаленькие груди.
     — Иди-ка сюда, отличница Мешкова, — призывно сказал я.
     Она прижалась ко мне и кровь бешено застучала у меня в ушах.
     «Пора! Пора!» — вопило все во мне.
     Я требовательно отстранил Анну, глядя на нее пожирающим взглядом.
     Но у нее, похоже, что-то внутри не ладилось.
     — Сейчас… Подожди, — сказала она, убирая мою руку со своей мягкой груди. — Давай еще выпьем по бокальчику!
     Ну, поскольку я был в гостях, я лежал на чужой кровати, закусывал чужой клубникой и был юн и неопытен, мне ничего не оставалось, кроме как согласиться.
     Мы допили бутылку и принялись за следующую, принесенную Анной из бара.
     Я начал рассказывать Анне забавные наблюдения над жизнью преподов — благо видел я их гораздо чаще нее. Анна смеялась. И все теснее прижималась ко мне. Буб азартно гонял по спальне пробку от шампанского — такой себе хоккей на паркете.
     Через пятнадцать минут я понял, что настало время начинать. Да-да! Начинать то, ради чего, собственно…
     — Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, — ласковым тоном муси-пуськи пропел я, поглаживая модельную правую ягодицу моей белокурой возлюбленной.
     — Да, зашимбец, — расчувствовавшись, сказала Анна. Хмель смыл с нее все ее жеманные модельные манеры и она осталась а-ля натюрель — обычной дворовой девчонкой без особых претензий.
     — Поэтому я хотел бы попросить у тебя разрешения… ну… поцеловать тебя, — серьезно сказал я, гипнотически глядя в ее голубые, уже немного сонные, глазки. — И все остальное.
     — Я совершенно не против! — с ухмылкой пьяной ундины сказала Анна. — Вот только в туалет схожу, ладно?
     Я сказал «ладно». А что я еще мог сказать?
     Она вернулась минут через пять — сквозь прищур пресыщенного живописца я глядел на аккуратный и абсолютно гладкий треугольник ее лобка, на лиру ее красивых бедер, на красиво двигающиеся полукружия ее массивных грудей…
     Меж тем в руках моя богиня несла… мой, купленный несколько часов на распродаже в магазине спортивной одежды носок с оранжевой полосой.
     — Твой, что ли? — спросила она.
     — Мой! — быстро согласился я.
     Я весь горел. Я весь с ума сходил от желания. А она — она мне про какие-то носки!
     — Им Буб в футбол играл. Забросил его прямо на диван. Представляешь?
     — Представляю, — бездумно согласился я и протянул к ней руки. Приди, мол, в мои объятия!
     И она шла. Шла! И она пришла в них!
     — Я хочу тебя поцеловать… — дрожащим голосом сказал я.
     Но, судя по раздумчивому выражению глаз, Анна была погружена в какие-то посторонние мысли.
     — Подожди… — сказала она. — А где второй?
     — Кто — второй? — не понял я.
     — Ну… Носок. Твой. С оранжевой полосой, — сказала Анна.
     — Носок? Ты про носок? — вначале я не поверил своим ушам.
     — Ну да. Вот первый я нашла. А второй? Вдруг его Буб куда-то заиграл? На диван там… Или под стол… Или…
     — Или на люстру, — хохотнул я. Я все еще не мог поверить, что она это всерьез.
     — Ну да! — злобно вытаращилась Анна. — Или на люстру! Буб у нас знаешь какой!
     Это «у нас» больно резануло меня по ушам. Я вдруг почувствовал себя… да-да, мальчиком по вызову, которого пресыщенные «мы», то есть Анна и ее продюсер Кузя, вызвали, чтобы решить некоторые проблемы в своих взаимоотношениях.
     Например, ту же пресыщенность. Или бессмысленность. Притом бесплатным таким мальчиком по вызову! Но подумать подумал, а виду не подал.
     — Анечка… Солнышко… Сейчас я найду тебе этот самый носок… Ты только не нервничай!
     Но легче было сказать, чем сделать.
     Я заглядывал под диваны и за шкафы. Я, болтая помертвевшим мужским достоинством, ползал на четвереньках по всем пяти комнатам их пятикомнатной квартиры, включая ванную и санузел. Я следил за Бубом — а вдруг он выведет меня на мой второй носок?
     Вначале Анна, к слову, абсолютно голая, лазила на квартире рядом со мной. А потом просто сидела в гостиной, пила вино и рыдала:
     — Он найдет… Он его точно найдет, когда вернется… И тогда начнется тако-ое!
     В общем, ту ночь я провел вовсе не в объятиях кордовой модели. А в поисках носка с оранжевой полосой. Когда Анна, упившись французского «совиньона», заснула перед телевизором, я аккуратно оделся, обулся (да-да, пришлось обуться без носка!) и вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь.
     Вислоухий шотландский ублюдок Буб, которого определенно сам черт подучил, как сделать из меня ничтожество, проводил меня лукавым взглядом своих маленьких глазок дегенеративной жертвы зарубежной генетики. Я едва удержался, чтобы пнуть его носком кеда в его жирное кастратское брюхо. Но не пнул. Я же все-таки гуманист. И животных люблю.
     
     
Глава 10. На привале 
     
     Dreams they come and go, ever shall be so
     Nothing's real until you feel
     «Ghost of The Navigator», Iron Maiden
     
     С местом для ночевки провозились целых два часа. Два последних часа светлого времени суток.
     Первая проблема заключалась в том, что нас было аж целых пятнадцать человек. По меркам Зоны — практически карнавальное шествие!
     Из-за этого всякие укромные местечки, подходящие для группы из трех-четырех сталкеров, сразу исключили. Отпадали подвалы одиноко стоящих домов, будки стрелочников, амбары, дренажные трубы.
     Вы представляете себе пятнадцать человек в дренажной трубе? Я лично готов вообразить себе подобное только в том случае, если мы имеем дело с массовым захоронением.
     А второй проблемой было то, что мы не могли, не имели права игнорировать возможность следующего Выброса.
     Да, это было «не по правилам». Выбросы вообще-то происходят не чаще одного раза в пять дней. Но вторжение двух усиленных полков Анфора в Зону тоже было совершенно «не по правилам».
     Все вообще в те дни шло против обыкновения, нештатно, наперекосяк. И именно поэтому майор Филиппов настаивал на повышенной осторожности. А это значило, что хотя ночевать мы будем под открытым небом, в палатках (которые от Выброса, конечно, защитить не смогут), мы должны найти такое место для стоянки, где поблизости есть укрытие, куда в случае чего сможем загнать десантуру очень быстро — минуты за полторы-две.
     Стоять-то плечом к плечу, пережидая Выброс, можно и в небольшом подвальчике. А вот спать, когда четырнадцать человек храпят у тебя над ухом — сами понимаете…
     Мы встали лагерем на окраине лесной пожарной части.
     Изначально она представляла собой гараж на три машины, дежурку для пожарников и смотровую вышку. Но вышка с дежуркой пали жертвами особенно свирепой гравитационной аномалии. Аномалия закрутила дежурку улиткой, а из вышки сделала припятскую сестру Пизанской башни.
     А вот гараж уцелел. Для Выброса — самое оно. Особенно хороши были в качестве укрытий смотровые ямы.
     Как ни странно, в гараже никто не квартировал — ни снорки, ни зомби, ни даже парочка влюбленных бюреров.
     Поляна позади гаражей была тоже свободна от аномалий. Живи хоть годами.
     
* * *
     
     Мы с Костей и Борхесом развели свой собственный, отдельный от бойцов Филиппова костер, достали из рюкзаков хлеб, колбасу, консервы и толково попировали.
     Само собой, и мне, и остальным очень хотелось выпить водки, которая у нас, конечно же, была. Но, шепотом посовещавшись, мы отклонили идею с водкой как несвоевременную. От нашего костра до костра бойцов Филиппова было от силы шагов десять. И вот как это выглядит: мы, значит, бухаем, а на нас смотрят десять пар завистливых глаз!
     Рядовым-то никакой водки не положено. Более того — запрещено. А Филиппов, равно как и его заместитель лейтенант Чепраков, из солидарности с бойцами свой коньяк, который у них наверняка во флягах заначен, пить не будут…
     Короче, решили: трезвость — норма жизни. И крутись оно все конем!
     Хотя мы с Тополем и Борхесом не пили, от костра Филиппова к нам начали перетекать плотно отужинавшие бойцы.
     Я так думаю, они просто боялись. Чувствовали себя чужими. Совершенно беспомощными перед сгущающейся темнотой. А в обществе нас, опытных ветеранов, чувствовать себя беспомощными им было не так стыдно.
     Пошли разговорчики…
     — А вот скажите, Владимир Сергеевич, — робко начал рядовой Пыхалов, гранатометчик. — Я как-то слышал от ученого одного, что Зона — она ну как бы единый организм. А мы в ней всего лишь… вроде как микробы…
     — Ну-у?.. — Я сделал поощрительный жест.
     — Ну и типа… Зона — она как бы иммунитет вырабатывает… Защищается, вроде того… Потому что мы — микробы вредные… То есть всякие там аномалии, мутанты — они этот самый иммунитет и есть!
     — Лейкоциты, — вставил Борхес.
     — А почему не наоборот? — спросил я у Пыхалова, дружелюбно кивнув при этом Борхесу, дескать, «реплику твою оценил». — Почему не так: мы — полезные микробы, мы — за иммунитет? А мутанты — они вредные микробы! И полный мастдай!
     — Вот мы их и гандошим! — ввернул Тополь, хлопнув себя раскрытой ладонью по колену.
     Бойцы жизнерадостно заржали.
     — Ну а как по правде? — продолжал домогаться Пыхалов. — Кто полезный? Кто вредный для Зоны? И Зона — она организм вообще? Или как?
     Я задумался. Почесал затылок. Вопрос был, конечно, идиотский. Но как ответить так, чтобы и парня не обидеть, и, что называется, укрепить свой авторитет в отряде?
     — Значит, та-ак, боец… — протянул я глубокомысленно. — Давай начнем с того, что главный наш организм — это Земля. Экосфера глобальная наша. Ну а мы все, люди, конечно, экосферы часть. И в этом смысле пускай мы микробы. Будем считать, что полезные — если нас тут более миллиона лет уже терпят.
     Бойцы слушали с напряженным интересом, затаив дыхание. Я вдруг поймал себя на том, что испытываю затаенную гордость по поводу своей новой замполитской роли.
     — А Зоне — ей и пятидесяти лет нету еще, — продолжал я. — Даже если от Первой катастрофы мерять. По понятиям Земли это — тьфу! Короче одной секунды. Получается, Зона — что-то вроде прыща. Выскочил, сдулся, пропал… Кто прыщи замечает? Ну разве что школьницы, которые от зеркала часами не отходят… В общем, если никакой Зоны не будет — Земля скорее всего не заметит. Экосфера глобальная — не заметит. Поэтому даже если Зона какой-то там «организм», мы можем спокойно подобное обстоятельство проигнорировать. Проще говоря — забить.
     — Спасибо, Владимир Сергеевич! — неожиданно прочувствованно сказал Пыхалов. — Вы меня успокоили! А то у меня сестра — эколог. Так она мне плешь проела про уникальность местной экосистемы, про небывалый шанс… Что надо, дескать, Зону беречь… Надо изучать во что бы то ни стало…
     — Знаешь, Пыхалов, — сказал я как мог задушевно, — сколько лет живу, ни разу не видел ничего такого, ради чего стоило бы бороться по принципу «во что бы то ни стало».
     Я краем глаза видел, что Борхес при этих моих словах поморщился. Тополю они тоже, судя по всему, не понравились.
     Ну что ж, раз мы находимся в обществе военных, значит, у нас — военная демократия.
     — Хотите что-то добавить, коллеги? — спросил я у Тополя с Борхесом, решив не зажимать инициативу на местах и предоставить слово каждому желающему.
     Надо отдать Косте должное: он хорошо чувствует такую вещь, как субординация, и быстро оценивает, какие действия могут подорвать авторитет старшего начальника. Поскольку так само собой получилось, что в роли старшего начальника сейчас выступал я, Тополь не стал влезать со своими ценными замечаниями и дополнениями.
     — Нет-нет, все правильно, — дипломатично отмахнулся Костя.
     В отличие от него Борхес был человеком менее гибким.
     — Лично я скорее согласен с теми, кто считает нас опасными вирусами, а мутантов Зоны называет лейкоцитами, — начал он. — И мне тоже кажется, что Зону надо беречь.
     Само собой, бойцы сразу же наградили Борхеса тяжелыми, враждебными взглядами. «У-у-у-у, либерал проклятый!» — читалось в них.
     — Чего ради еще?! — недовольным тоном спросил у Борхеса сержант Степняк, снайпер по своей воинской специальности. — Тут в вашей Зоне проклятой люди каждый год сотнями гибнут! Да вот только сегодня, к примеру!.. На наших глазах! А вы ее беречь предлагаете!
     — Люди и в автокатастрофах сотнями гибнут. Причем не каждый год, а каждый день, — попробовал было защищаться Борхес.
     — Вот не надо только! Автокатастрофы — то совсем другое! — Степняк, похоже, не желал принимать какую бы то ни было диалектику Зоны. — Что тут беречь, на этой помойке?! Что искать?! Правильно полковник Буянов говорит: залить тут все напалмом надо, закатать бетоном с востока на запад — и забыть!
     Атмосфера накалялась. Я чувствовал, что еще немного — и Борхесу могут самым банальным образом настучать по зубам.
     Надо было спасать авторитет проводника. А заодно и вообще — авторитет нашего брата сталкера.
     Я жестом остановил Борхеса (который не ожидал такого отпора со стороны десантуры и выглядел совершенно обескураженным).
     — Что тут искать? — спросил я у Степняка нарочито спокойно, негромко. — Что искать, спрашиваете? А вот вы, сержант, с какой дистанции гарантированно попадаете в голову человеку из своей снайперской винтовки?
     Как это часто бывает, четко сформулированный профессиональный вопрос сразу заставил профессионала переключиться с эмоций в более конструктивный режим.
     — В голову? Гарантированно? С шести сотен метров.
     Этот ответ сержанта Тополь наградил внимательным взглядом, в котором смешивались недоверие и зарождающееся уважение. И то верно: с шестисот метров, да попасть в голову — очень трудная задача!
     Я, однако, не подал виду, что впечатлен.
     — Это максимум? — сухо уточнил я.
     — Конечно.
     — В идеальных условиях?
     — Да.
     — Очень хорошо. А вот в Зоне был сталкер, который бил бюрера в глаз с тысячи пятисот метров.
     Кто мне поверил? Да ясное дело — никто!
     И, конечно же, меня немедленно завалили градом вопросов и подколок:
     — Кто такой бюрер? Если мутант размером с кита, у которого глаз как «Лада Балерина», то верим!
     — С тысячи пятьсот? Невероятно!
     — А чем бил? Если противотанковым «Фаготом» с лазерным наведением, тогда нормально!
     Свою лепту внес даже Борхес.
     — Это что за сталкер такой? — с искренним интересом полюбопытствовал он.
     «Ты, Борхес, вообще лучше бы молчал; от твоей же либеральной задницы внимание отвлекаю», — подумал я с неудовольствием, но ответил ему, конечно:
     — Паша Спинорог. Хотя для морали моей истории, — обратился я к Степняку, — это совершенно не важно… Что же касается ваших вопросов, товарищи, отвечаю на них в порядке поступления. Бюрер — опаснейший мутант, обладающий развитыми способностями к телекинезу и умеющий наносить очень чувствительные пси-удары. Паша Спинорог бил по нему из вполне обычной снайперской винтовки Драгунова СВД-С калибра 7,62. В общем, из такой же точно снайперки, как у сержанта Степняка. Используя при этом стандартный снайперский патрон. И дистанция была именно тысяча пятьсот метров. Он поразил бюрера именно в глаз первым выстрелом. Но поскольку эта тварь невероятно живуча, Паша Спинорог добивал мутанта еще пятью пулями. И каждая из этих пяти пуль попала бюреру точно в голову. Тому есть четыре свидетеля, в том числе и я.
     — Паша Спинорог вообще знаменитая личность, — поддержал меня своим авторитетом Тополь. — Когда ему было нужно, он попадал в любую цель на пределе убойной дальности любого оружия. Например, он однажды подстрелил одного очень нехорошего человека из автомата Калашникова с расстояния в девятьсот метров. Причем попал именно туда, куда хотел: в ногу. А в другой раз он навскидку, от бедра, расстрелял по-македонски, из двух «стечкиных», свору премерзких припять-тушканов. Может, в этом и не было бы ничего удивительного, да только бил он их со ста метров!
     — Так-то, товарищ сержант, — сказал я самым наставительным тоном, на какой был способен, подводя черту под сообщением про Пашу Спинорога.
     — Ну и что? К чему это? — угрюмо спросил Степняк. Судя по выражению его лица, его терзали смутные сомнения.
     Я ждал этого вопроса.
     — А вот к чему. Человеку было подвластно невозможное.Невозможное.Зона дала ему дар. Сделала лучшим стрелком в мире.
     — Все равно не понимаю, — упрямо повторил сержант. — Ну дала дар. Ну сделала.
     — Вы спросили, сержант, что искать в Зоне. И я вам ответил. Люди ищут в Зоне чудо. Доброе чудо или злое чудо — другой вопрос. Паша Спинорог хотел стать самым классным стрелком, хотел вопреки логике и здравому смыслу — и стал им. Он семнадцать раз ходил в Припять, ходил к Четвертому энергоблоку, искал Монолит… Никто не знает, что именно он нашел, что сделало чудо возможным. Но чудо случилось.
     Люди уважают силу. А еще они уважают ловкость, удачливость, мастерство. Так что, я видел, что бойцы, подсевшие к нашему костру, были впечатлены…
     Еще бы! Такие вещи и впрямь захватывают воображение! Особенно если ты молод и не очень-то много еще видел в жизни. Образ этакого великолепного ворошиловского стрелка или, если угодно, ковбоя с Дикого Запада, который навскидку, «от бедра», кладет со ста шагов из пары «стечкиных» свору агрессивных припять-тушканов, это, согласимся, яркий и захватывающий образ!
     Ну а напоследок, чтобы, значит, бойцам крепче спалось, рассказал я им историю о спидометре смерти.
     
История пятая, о спидометре смерти
     Жил-был на свете сталкер. Звался он Дайте-две, а так вообще-то Игорем. Шел он однажды через Дюны. Шел-шел, пока не наткнулся там на брошенный армейский уазик.
     И нет бы пройти мимо! Так он, конечно, подошел. На то и сталкер, чтобы нос свой везде совать — с корыстными, конечно, целями.
     В том уазике сидел скелет в истлевшей камуфляжке. Но Игорька Дайте-две скелетом было не смутить. Скелет он выбросил, забрался на водительское место и взялся валять дурака: жать на педали, руль крутить и ключ в замке зажигания поворачивать.
     Машина, ясен перец, не завелась. Но от этой суеты выпал Игорьку на колени из проржавленного гнезда спидометр.
     Обычный такой, ничем не примечательный… Как вдруг стрелка спидометра, стоявшая, понятно, на нуле, шелохнулась. И поползла!
     Хоть бы в этот момент у Игорька включился мозг и сказал своему владельцу: «Харэ балдеть, хозяин! Двигаем отсюда и быстро!»
     Но мозг Игорька по прозвищу Дайте-две молчал. А стрелка спидометра тем временем остановилась на отметке 25.
     Игорек в школе учился на двойки. В колледж, как мать предлагала, не пошел. А потому невежество нашим героем владело вопиющее. Вот Игорек и решил, что попал ему в руки ценный артефакт.
     Да только что в нем ценного? Скупщики хабара, которым Игорек артефакт принес, ничего ценного в нем не усмотрели. Как ни трясли его, как ни просвечивали, стрелка спидометра больше никуда не ходила, а держалась, как приклеенная, на цифре 25.
     А когда на следующий год горе-сталкеру Дайте-две стукнуло как раз 25 лет, в день своего рождения сталкер Дайте-две взял да и умер.
     Рано утром. Ни от чего. Прямо в лагере. Трезвый.
     И даже врачи, которые делали вскрытие, никаких болезней не обнаружили. Здоровый, сказали, как конь этот ваш покойничек был.
     Какая же мораль у этой истории, спросите вы?
     Их сразу несколько. Первая мораль: ничего без нужды в Зоне не хватать. А уж тем более не класть в рюкзак.
     Вторая мораль еще тупее первой: где скелет — там опасность, там смерть. Что бы ты про это ни думал, всегда об этом помни.
     А третья мораль оригинальная, можно сказать, моя личная: у меня страх перед любыми циферблатами, найденными в Зоне. Не беру ни шагомеров, ни счетчиков, ни часов, ни амперметров.
     Такое вот суеверие. Несколько раз оно спасало мне жизнь. И вам, может быть, спасет. Почему нет?
     
     
Глава 11. Апокалипсис нау 
     
     A-well-a don't you know about the bird?
     Well, everybody's talking about the bird!
     A-well-a bird, bird, b-bird's the word
     A-well-a bird…
     Surfin' bird
     Bbbbbbbbbbbbbbbbbb…aaah!
     «Surfing bird», Trashmen
     
     Рано утром, позавтракав, устроили военный совет.
     Присутствовали: я, Тополь, Борхес и майор Филиппов. Отец-командир хотел позвать еще лейтенанта Чепракова, но все мы трое, проявив сталкерскую солидарность, опротестовали это предложение.
     Почему?
     Потому что так нам легче было давить Филиппова авторитетом.
     — Итак, вот карта. А вот свежие спутниковые снимки ЧАЭС…
     С этими словами майор разложил перед нами на траве свои топографические сокровища.
     — Покажите, пожалуйста, на карте, где мы сейчас находимся, — попросил он.
     — Примерно здесь. — Борхес ткнул пальцем в землю на полметра выше края карты.
     — Неужели так далеко?
     — К сожалению, да. И в то же время — уже достаточно близко к ЧАЭС, чтобы опасно было использовать вертолеты.
     — Вы тоже считаете, что лететь на вертушках опасно? — Майор пытливо посмотрел на нас с Тополем.
     — Да в принципе можно… — протянул я задумчиво.
     — Я категорически против. — Тополь энергично замотал головой. — Тут из-за близости ЧАЭС могут уже очень сильно сбоить наши ПДА. И если, не дай Бог, аппаратура Синоптика зарегистрирует приближение Выброса, мы можем об этом просто не узнать. Ну а если Выброс застанет нас в полете, это стопроцентная гибель. Разобьемся. Да и вообще: условия полетов тут очень плохие, это вам не периферия Зоны.
     — А почему вы думаете, что «в принципе можно»? — вопрос был адресован, естественно, мне.
     Майору явно не хотелось топать на своих двоих, а хотелось лететь, как человеку. И он искал у меня поддержки.
     — Если все в темпе обстряпать — мы будем находиться в воздухе от силы минут десять. На авось проскочить можно. Риск, конечно, имеется. Но это Зона, ходить пешком тут тоже еще как рискованно.
     Майор повернулся к Тополю.
     — Не намерены переменить свое мнение и согласиться с товарищем?
     — Нет.
     — А вы?
     — И я нет. — Борхес тоже стоял на своем. — Если бы только в Выбросах дело было! Тут может быть и электрический шторм, и мезонная буря, и под обстрел с Четвертого энергоблока попасть можно…
     — Значит, задействуем запасной план. Идем до Припяти, а точнее — до северного края теплообменного бассейна, — решительно заключил майор. — Туда вертолеты подбросят нам тяжелое вооружение и катера. А далее воспользуемся, так сказать, внутренними водными путями ЧАЭС.
     
     Все, конечно, помнят классику мирового кинематографа, фильм Фрэнсиса Копполы «Апокалипсис сегодня». Ну там, где куча американских вертолетов под веселую музычку разносит вьетконговскую деревню, а потом прилетает еще здоровенный такой вертолет и привозит на внешней подвеске речной бронекатер. На этом катере американская спецгруппа потом весь фильм по реке и плавает…
     Так вот, наш сталкерский рабочий полдень начался четко, как в том кинофильме.
     Только роль пиндостанских вертолетов исполнили Ми-28Н российского производства с украинскими экипажами.
     Сперва, согнув едва не до земли чахлые осинки на дальнем берегу Припяти, на бреющем полете из-за плавней вырвалась головная пара машин, обвешанная пушечными контейнерами и ракетами по самое не могу.
     Они с красивым левым виражом перемахнули через реку, прошли над теплообменным бассейном и зависли у начала канала вровень с ржавеющими подъемными кранами близ Пятого энергоблока.
     Вслед за ними явился Ми-26 с асимметричным наплывом по правому борту.
     Ми-26! Вы представляете?! Я думал, эти гиганты, разработанные еще при дедушке Брежневе, давным-давно списаны. Ну или распроданы бодрым хунтам Латинской Америки.
     А вот нет! Рокочущая громадина была Ми-26 и ничем иным! Правда, как я уже сказал, этого красавца уродовало здоровенное вздутие вдоль корпуса.
     До тошноты компетентный Тополь сразу узнал его.
     — Это мощнейшая вертушка РЭБ, радиоэлектронной борьбы, с каким-то навороченным баяном. Очень громким баяном, Володя!
     — Что на баяне исполнять будут? «Полет шмеля»? Или «Во саду ли в огороде»? — язвительно осведомился я.
     — Будут исполнять белый шум мощностью два мегаватта! — Тополь широко улыбнулся собственной шутке. — Так что готовьте цветы и аплодисменты!
     — Так это глушилка, что ли? — доперло наконец до меня.
     — Она.
     Пока мы разговаривали, опухоль аэродинамического обтекателя на борту вертолета неожиданно раскрылась. Из разошедшихся створок контейнера вниз свесилась бахрома подозрительно блестящих тросов.
     — А это что за вермишель? — спросил я у всезнайки Тополя.
     — Хм-м, — тот, кажется, был серьезно озадачен. — Я так думаю, это такой у них новый излучатель мощности, — выдал он наконец компетентное заключение. Но уверенности в его голосе не было.
     Как и следовало ожидать, Зона отреагировала на появление вертолетов очень бурно.
     Фиолетовый туман над Четвертым энергоблоком сгустился и побагровел.
     На макушках всех подъемных кранов распустились яркие голубые цветы коронарных разрядов.
     Недобро завыл где-то за каналом мутант-подросток. Ему вторил другой, со стороны «Юпитера».
     — Опять концерт устроили, — зло сплюнул Костя.
     Было видно, что нервы у него изрядно поистрепались.
     — Передайте на вертолеты, — строгим голосом потребовал Борхес у Филиппова, — пусть ни в коем случае не стреляют. Что бы ни случилось. Вы поняли?
     Филиппов в этот раз был неожиданно покладистым.
     — Слышал? — спросил он у старшего сержанта Пастушенко, за которым была закреплена рация.
     — Так точно!
     — Передай вертушкам немедленно: не стрелять!
     Пастушенко принялся бубнить в тангенту, а представление между тем набирало обороты.
     Вслед за вертолетами-часовыми и вертолетом-баянистом появились вертолеты-почтальоны.
     Латаные-перелатаные Ми-8 волокли на внешней подвеске катера.
     Вертолетов было аж четыре штуки и под каждым болтался на тросах скоростной катер «Зодиак». Моей любимой модели Eclipse CZ7.
     Вертолеты пересекли реку и один за другим начали освобождаться от своих грузов.
     «Зодиаки» шлепались в воду теплообменного бассейна прямо у нас под носом — подтаскивай к берегу да плыви.
     Вот! Вот оно! Прониклись киноцитатой из «Апокалипсиса сегодня»?
     — Уважаю «Зодиаки», — прочувствованно прокомментировал Костя. — Еще с Речного Кордона… Там у нас парочка была, начальство на них рассекало. Полковник Птижан даже велел на личном катере нарисовать свой родовой герб — какого-то, что ли, медведя оскаленного с флагом на жопе или типа того. Чтоб никто не смел садиться. Но мы, конечно, садились. Так вот я тебе скажу: машина дьявольски быстрая и оттого сложная в управлении. На секунду зазевался — уже по берегу скачешь, пни считаешь.
     — Ну а что ты про эту дрыну сказать можешь? — поинтересовался я, имея в виду 60-мм пушку-миномет фирмы «Брандт», которая была смонтирована на ближайшем к нам «Зодиаке».
     — Ничего не могу сказать, — честно ответил Тополь.
     Приходилось признать, что эрудиция в вопросах вооружения и техники у моего товарища широкая, но дырявая. Как сказали бы ученые, например, тот же некробиотик Трофим — несистематическая.
     Зато со мною поделился очередной порцией военных знаний лейтенант Чепраков.
     — Мне вообще-то, — сказал он, — больше нравится наш автоматический станковый гранатомет АГС-30. Проще и доступнее он, так сказать. Но чего у французов не отнять — так это удачной оптимизации по массогабаритам… Наш-то АГС-30, если с «Зодиака» очередью долбанет, так все через секунду на дне окажутся, из-за чрезмерной отдачи. А «Брандт» спокойный такой, плавный, как женщина практически.
     «Как женщина? Повезло же тебе с женщинами, лейтенант. По-настоящему повезло!» — в очередной раз благоразумно промолчал я.
     Избавившись от «Зодиаков», три вертолета сразу же легли на обратный курс и, выжимая из немолодых турбинок ТВЗ-117 крайние лошадиные силы, рванули на восток, подальше от проклятого сердца Зоны.
     Но у одного Ми-8 со счастливым бортномером «красная девятка» еще были для нас гостинцы.
     Его пилот, похоже, немало летных часов провел в горячих точках нашей беспокойной планетки. Потому что на снижение повел свою машину не просто так, а ухарским противозенитным маневром.
     «Красная девятка» стремительным штопором устремилась к нам и, оборвав свое падение резкой раскруткой несущего винта уже в считаных метрах от земли, выбросила из десантного люка один за другим шесть армейских зеленых ящиков.
     Вертолеты прикрышки только того и ждали.
     Синхронно сдернувшись со своих позиций, они попятились за Припять, прикрывая отход «красной девятки».
     Ох и не понравилась же Зоне вся эта воздушная активность!
     Коронарные разряды на подъемных кранах с неласковым шипением разрослись до целых воздушных спрутов, которые сплелись своими призрачными голубыми щупальцами, заключив весь Пятый энергоблок в трескучий кокон.
     Четвертый энергоблок почти полностью исчез из виду — такой непроглядный туман встал вокруг него стеною.
     На небесах с ужасающей быстротой сгустились грозовые тучи. Ударил гром. В воздухе резко запахло озоном. И — шарах! — несколько молний впились своими электрическими крючьями в берега канала, идущего через промзону к водоему-охладителю!
     Я своими глазами видел, как три молнии почти одновременно пытались поразить одиноко висящий гигант Ми-26 с его радиоэлектронным баяном — но, противоестественно изогнувшись, словно бы напоровшись на невидимую стену, бессильными змеями ушли в сырую почву.
     Как бы поддавшись напору стихии, Ми-26 начал медленно отступать в нашу сторону.
     Спустя секунду хлынул необычайно плотный, ледяной ливень.
     Шквалистый ветер бросил в вертолет ленты жгучего пуха. Но винтокрылый гигант прекратил отступление, зависнув точно над нашими головами.
     Лапша блестящих кабелей, болтавшаяся по правому борту Ми-26, раскалилась докрасна и исходила клубами пара. Я на уровне сталкерской интуиции ощутил, как темная, лихая сила, прущая из Четвертого энергоблока, напоролась на невидимый щит, сплетенный из силовых линий, разбегающихся от спецгенератора на борту вертолета.
     — Хренасе эффект! — прокричал я Косте. — Никакая это не глушилка! Это генератор!
     — Чего генератор?
     — Защитного поля… Или щита… Как угодно это называй, но эффект налицо!
     — И в чем он налицо?
     — А в том, дубина ты стоеросовая, что без вертолета досталось бы нам сейчас на орехи! Эти молнии нас изжарили бы до мумий. И никакие костюмы тут не помогут. Потому что чисто тепловая мощность этих молний — миллионы ватт!
     — Короче, я все понял. — Костя как-то весь присобрался. — Вертолету, его пилоту и генератору — спасибочки. А нам пора делать отсюда ноги. Под защиту капитальных железобетонных перекрытий.
     — Вы в этом точно уверены? — спросил Филиппов, оказавшийся неожиданно близко.
     — Да, — поддержал Тополя Борхес. — За нас, как видите, сразу взялись по-серьезному. Под открытым небом обязательно дожмут. Никакая спецтехника не поможет.
     Тем временем бойцы, выполняя дельные приказы лейтенанта Чепракова, уже подтащили к берегу «Зодиаки» и загрузили в них сброшенные с вертолета ящики, а также всю поклажу, которая была у нас с собой.
     — Вы не считаете, что плыть на «Зодиаках» сейчас чересчур рискованно? — Филиппов указал на сплошную стену дождя и молний перед многогорбой бетонной тушей Чернобыльской АЭС.
     — Это невероятно рискованно, — кивнул Борхес. — Но либо мы сейчас найдем укрытие в промзоне, либо дождемся сюрпризов похлеще молний.
     — Например? — настороженно уточнил Филиппов.
     — Например, удара динамическим гравиконцентратом.
     — Хорошо. Определите порядок следования и выдвигаемся, — сдался Филиппов.
     — На головной лодке, естественно, пойду я, — с хорошо артикулированным чувством собственного достоинства заявил Борхес. — На второй — Комбат. На третьей — мне все равно. А на замыкающей должен быть Тополь. Распределение ваших людей мне без разницы. Но если ваш вертолет с гасителем аномалий проведет нас вперед хотя бы метров пятьсот, это сильно увеличит наши шансы на выживание.
     
     Взревев моторами, «Зодиаки» один за другим ринулись к створу технологического канала.
     Он был облицован огромными бетонными плитами — страховидными, обросшими по кромке воды зеленой тиной. Кое-где плиты уже полностью выкрошились. Теперь из этих выбоин к воде тянулись многометровые скрюченные пальцы мутировавших растений.
     Из-за разбушевавшегося ненастья видимость упала до ста метров. Борхес включил на головном катере мощную фару белого света, сноп которого буквально разрубал туман напополам. К слову, скорость головной катер имел совсем небольшую — дай бог километров двадцать в час.
     — А рыбалка здесь, наверное, хорошая, — некстати заметил сержант Степняк, сидевший за рулем моего катера.
     — Да, сомы здесь попадаются трехметровые, — согласился я. — Одна сталкерша поймала такого сома, съела кусочек и мутировала в русалку.
     — Че, серьезно? — изумился Степняк.
     — Абсолютно серьезно, — держался своей версии я. — Ее даже в программе «Очевидное — невероятное» показывали.
     В наушниках раздалось несколько одобрительных смешков — всем хотелось разрядить напряженность нашей ситуации скабрезным ржанием.
     Идущий впереди «Зодиак» Борхеса вошел в технологический канал, зачем-то прижимаясь почти вплотную к плитам левого его края.
     — Борхес, ты прокомментируй! — попросил я. — Там справа какая-то засада, что ли?
     — Да нет, про засаду я бы сказал.
     — А чего виляешь тогда?
     — Стараюсь держаться подальше от энергоблоков. Первого со Вторым, имею в виду. Даже если это «подальше» ровно на пятнадцать метров.
     Я бросил тревожный взгляд на «Двойку», чье присутствие ощущалось где-то впереди. Даже смутных очертаний здания за туманом и дождем видно не было. Только пробивалось сквозь мглу недоброе рубиновое сияние.
     Кстати, уже потом, когда все кончилось, Тополь рассказывал мне, что когда его моторная лодка проходила мимо «Двойки», Капсюль, задремавший было в корзине, проснулся и устроил такое соло без ансамбля, что даже самые собаколюбивые интересовались, а не утопить ли эту истеричную My-My от греха подальше…
     
     Отважный экипаж вертолета Ми-26 со спецгенератором, выполняя просьбу майора, шел над нами, защищая наши бесценные тушки от миллионовольтных разрядов.
     Борхес и тут оказался совершенно прав — без вертолета нас всех перебили бы.
     Но и вертолет, увы, не был панацеей.
     Не скажу насчет динамического гравиконцентрата (чего не было — того не было!), но какое-то аномальное воздействие со стороны ЧАЭС, конечно, против нас было направлено. Когда мы прошли метров сто от створа канала, успокаивающий рокот турбин нашего винтокрылого ангела-хранителя вдруг изменил тональность и стал дребезжащим шелестом.
     Я поднял глаза вверх и увидел, что по хвостовой балке вертолета растекается потусторонне-зеленое, с оранжевой искрой, свечение.
     — Борхес! — выкрикнул я в рацию. — Быстро увеличивай скорость до максимума и ищи нам укрытие! Вертолет долго не продержится!
     Как оказалось, паниковал я не зря. Свечение превратилось вдруг в непроницаемую пелену, которая делалась все плотнее, материальнее, и наконец… прорвалась во все стороны мощным взрывом!
     В воду посыпались горящие обломки, бывшие только что корпусом и начинкой вертолета.
     Наши катера не задело лишь благодаря тому, что за время, пока вертолет пожирала таинственная аномалия, мы успели проскочить вперед.
     — Спасибо тебе, безымянный пилот, — тихо сказал я. — Благодаря тебе мы прожили лишние девять минут.
     Чтобы прожить десятую, нам потребовалась вся наша прыть.
     В отличие от многих других мест в Зоне ЧАЭС я знаю не очень хорошо. И не думаю, что кто-то кроме «монолитовцев» может похвастаться обратным. Однако даже моих скромных познаний хватало, чтобы иметь общие представления о промзоне, тянущейся по южному берегу технологического канала.
     Я знал, что в лучшие годы Чернобыльской АЭС где-то там находилось весьма продвинутое предприятие по утилизации отработанных ТВЭЛов — тепловыделяющих элементов с ураном-235.
     Другой вопрос — что там находится сейчас? Этого я, конечно, знать не мог. Думаю, не знал ответа и Борхес.
     Однако выбора у нас не было. Либо мы спрячемся под одним из уцелевших сводов предприятия по утилизации, либо молнии отыщут нас…
     В общем, мы бежали со всех ног — я физически чувствовал, как над нашими головами сгущается электричество.
     Последний боец — а это был рядовой Ухов — уже заносил ногу над поросшими травой бетонными ступеньками, ведущими в разгромленный цех, когда грянул разряд.
     Никто из нас не видел, как голубая молния превратила Ухова в горстку седого праха. Не почувствовал запаха. Не услышал его крика. Но страшно нам было так, будто мы все это видели, чувствовали, слышали.
     — Ну хоть мучился совсем недолго, — сказал Борхес. Как по мне, так довольно цинично.
     
     Однако и после этой жертвы Зона не спешила отпускать нас с миром.
     Молнии с невероятной быстротой, одна за другой, били в перекрытие цеха. Казалось, будто мы попали под беглый огонь дивизиона гаубиц Д-30.
     Обветшавший бетон брызнул шрапнелью, обдавая нас килограммовыми обломками.
     Все мысли у меня были как у настоящего солдата на войне. Зарыться в землю, да с головой. А лучше — найти блиндаж в пять накатов и забиться в самый-самый дальний угол.
     Так что, наплевав на протестующие вопли счетчиков Гейгера, все мы, как школьники, гурьбой, бросились за Борхесом, который полез по скоб-трапу вниз, в какой-то технологический резервуар.
     Не удивлюсь, если в нем некогда выделяли химическими реакциями уран из ТВЭЛов. У коммунистов все было устроено так, чтобы ни капельки драгоценного народного добра не пропадало.
     И вот только там, где-то в недрах этой адской машины, насквозь прокопченной жесткими гамма-лучами, быстрыми нейтронами и прочей нереальной дрянью, под свинцовой плитой толщиной в метр, мы почувствовали себя в безопасности.
     — Нефиговая берложка для одинокого бюрера, — оценил местечко Тополь. — Будь я бюрер…
     — Типун тебе на язык, Костя, — прошипел я.
     
     
Глава 12. На «КамАЗе» за артефактами 
     
     I rock, rock, rock, I roll, I roll…
     «You'll Be Under My Wheels», The Prodigy
     
     — Товарищ майор, — голос лейтенанта Чепракова выдавал крайнюю степень озабоченности, — здесь сто рентген в час! Оставаться больше двадцати минут никак нельзя!
     — Знаю, — отрывисто бросил Филиппов, изучая на своем первоклассном армейском ноутбуке карту Чернобыльской АЭС. — А потрудитесь-ка объяснить, — он вдруг резко обернулся к Борхесу, — где мы сейчас находимся? Ведь если верить карте, комплекс нейтрализации ТВЭЛов находится совсем в другом месте!
     — Вообще-то я не знаю, — беспечно ответил Борхес. — Дело в том, что здесь, в сердце Зоны, пространство испытывает сильнейшие аномальные деформации. Любая карта здесь врет. А сейчас мы, например, определенно находимся в так называемом пространственном пузыре. На наше счастье — лопнувшем. Потому что будь пузырь целым, мы никак не смогли бы попасть внутрь этого убежища и наверняка были бы изжарены молниями…
     Майор терпеливо выслушал нашего товарища.
     Хотя по всему было видно, что его нервы на пределе. И впрямь, пора было что-то решать.
     Немного поразмыслив, Филиппов повернул экран ноутбука к Борхесу и задал следующий вопрос:
     — Видите, где насосная станция номер два? Сможете нас вывести к ней?
     — Попробую. Сами понимаете, гарантий тут быть не может. Но для начала нам нужно принять решение относительно посылок, которые нам привезли вертолеты и которые мы впопыхах побросали под мостом.
     Я скривился. Что там могло быть, в этих долбаных посылках, ради чего имело смысл производить настолько рискованную вылазку?
     Но Борхес, который будто бы прочел мои мысли, пояснил:
     — Если ваше начальство подошло к моей просьбе серьезно, там лежит пятьдесят два ценных артефакта, способных защитить каждого бойца в отряде от основных поражающих факторов здешних аномалий.
     Тополь насторожил уши.
     — А небось ты и «вспышки» запросил? — спросил он.
     — Запросил, — степенно кивнул Борхес.
     — Так что ж ты сразу не сказал? Они же защищают от электрических разрядов! Будь у каждого из нас по «вспышке», никакие молнии нам были бы не страшны!
     — Спешишь с выводами, Костя, — веско сказал я. — Во-первых, не гарантия, что «вспышка» эффективна от разрядов такого вольтажа. А во-вторых, тебе потребуется еще по два «огненных шара» на брата, чтобы компенсировать тепловую мощность разряда.
     — Вот-вот, — поддакнул Борхес. — «Шары» я тоже запросил! Но я не имел права рисковать! Вскрывать ящики, разбирать артефакты, развешивать их по поясам всех этих буратин…
     Филиппов положил конец нашей академической дискуссии.
     — Приказываю прекратить! — рявкнул он, потеряв терпение. — Отвечайте по существу! Каким образом вы намерены доставить сюда артефакты? И главное: сможете ли вы уложиться в двадцать минут?
     — Насчет двадцати минут уверенности нет, — отвечал Борхес. — А доставлять будем обычным способом — «рыбками» обвешаем и понесем, как пакетики с эклерами из кондитерской.
     — Артефакт «золотая рыбка» существенно снижает вес рюкзака или контейнера, в который она положена, — в который раз пояснил я.
     — Да помню я, помню, не склеротик, — проворчал майор. — Но там же эта свистопляска продолжается… Молнии бьют!
     Хоть я и сделал рожу кирпичом, а в глубине души тоже, как и Филиппов, не понимал, как быть с молниями. По моему скромному мнению, Борхес просто бредил.
     Для пущего эффекта Борхес выдержал длинную паузу. И только доведя нас своей театральщиной уже до белого каления, веско сказал:
     — У меня есть свои профессиональные тайны, товарищ майор. Так что расслабьтесь и ждите результата.
     С этими словами Борхес увлек нас с Тополем к выходу из резервуара.
     
     — Давно мечтал поездить на этой машине. — Борхес мечтательно упер локоть в проржавленную ступеньку лесенки, ведущей в кабину зловещего «КамАЗа».
     — Ты крейзи, да? — осведомился я равнодушно.
     — Ничуть.
     — Тогда скажи мне,какты собираешься ездить на машине, у которой все внутренности сгнили двадцать лет назад, а в бензобаке нет бензина?
     — Вы лучше с Тополем доставайте все свои электрозащитные артефакты, какие есть. И развешивайте на пояса, — посоветовал Борхес, полностью проигнорировав мою реплику.
     Сам он первым последовал своей рекомендации.
     Вскоре его пояс украсился двумя первоклассными «батарейками» и двумя «бенгальскими огнями».
     А вслед за артефактами Борхес извлек из своего рюкзака… черную консервную банку старого спидометра!
     По моему хребту пополз хорошо знакомый холодок, не предвещавший ничего светлого. Я ведь уже говорил, что ненавижу все эти градуированные шкалы? Что суеверно боюсь в Зоне любого циферблата? И что спидометр или там тахометр вызывают у меня только одно желание: обойти их метров за двадцать?
     Но я заставил себя промолчать: ситуация наша была такая, что не до суеверий.
     Борхес вскарабкался по лесенке на водительское место и жестом пригласил нас за собой. С пассажирской стороны дверь плотно приржавела к кабине. Так что Косте пришлось потратить несколько драгоценных минут на то, чтобы выдрать ее буквально с мясом.
     Зато кабина вознаградила нас массой антикварных сюрпризов!
     Была там, например, коллекция значков на плюшевом вымпеле с золотой лысиной Ленина: «Готов к труду и обороне», «Сигулдский замок», «Ну, погоди!»
     Я чуть не заплакал — все это так напоминало детство моей дорогой мамочки, о котором она мне часто рассказывала во время моих отроческих бесконечных простуд и гриппов…
     На приборной панели тоже было на что посмотреть. Тут тебе и переводка красотки в голубом бикини, и жизнерадостный медведь с кольцами, символ Олимпиады-80, и какой-то обобщенно безликий прямоходячий динозавр зеленого цвета.
     А с зеркала, изъеденного тяжелыми нейтронами, свисал чертик, сплетенный из разноцветных проводков — зеленых, синих, розовых…
     — Арт, бля, — одобрительно отозвался Костя.
     — Тогда и слова-то такого не знали — «арт»! Тогда говорили «культура быта», — заметил я, утирая сентиментальную слезу. — Либо уже: «предмет декоративно-прикладного искусства».
     — В разных слоях населения изъяснялись по-разному. В том, который я знаю подозрительно хорошо, на такие предметы говорили «всякая фуйня».
     А чем же был занят наш проводник?
     Пока мы с Костей спорили об искусстве, он шаманил со своим страховидным спидометром.
     Для начала выдрал из гнезда родной спидометр «КамАЗа». Не церемонясь, выбросил его в окно.
     Затем Борхес вытащил на свет божий штук двадцать разнокалиберных проводов из недр кабины и принялся промерять на них напряжение (да-да!) при помощи пары клемм, которая волшебным образом появилась из его ПДА.
     Наконец, нащупав искомую пару, он основательно зачистил концы и прикрутил выходы своего спидометра к проводам.
     Ничего не произошло.
     Уже не в первый раз за эту экспедицию меня посетила мысль о том, что наш Борхес — абсолютно шизанутый сукин сын.
     — Ну и чего? — ядовито поинтересовался Тополь, пробуя ногтем на прочность гэдээровскую переводку с гномом, несущим на горбу гигантскую клубничину.
     — А вот чего, — ответил Борхес. И придерживая спидометр правой рукой, левой он снял с него мутную крышку из прозрачного пластика, а затем указательным пальцем перевел стрелку с нуля на отметку «5».
     К моему величайшему удивлению, «КамАЗ» вздрогнул всей своей проржавленной тушей и издал тяжелый стон, словно был он спящей красавицей, которую наконец-то — не прошло и сорока лет! — поцеловал заблудившийся в лесу немолодой уже принц.
     Затем, сначала приглушенно, но с каждой секундой всё громче и громче, заурчал, разогреваясь, двигатель — исполинский, могучий зверь.
     Не знаю почему, но я вдруг совершенно явственно понял, что мы сейчас поедем. Вопреки законам физики и здравого смысла.
     — У него хоть колеса-то есть? — осторожно осведомился Костя полушепотом.
     — С нашей стороны вроде были… Но не исключаю, что это все равно.
     — Ну и чушь вы мелете! — вдруг окрысился Борхес. — Как это «все равно»?! Все равно, есть ли колеса?! Конечно, колеса есть! И в сносном состоянии!
     С этими словами Борхес снял машину с ручного тормоза и подвинул пальцем стрелку спидометра на отметку «10».
     Оглушительно скрежеща, «КамАЗ» тронулся с места.
     Вымпел с золотым Ильичом принялся развязно размахивать желтой бахромой.
     Туда-сюда, туда-сюда…
     
     К счастью, нам не нужно было ехать в Польшу.
     Наши ящички ждали нас совсем неподалеку — в паре сотен метров, под мостом, похожим на увеличенную в двести раз терку для морковки (уж не знаю, какие аномальные воздействия так с мостом обошлись, но он весь был покрыт сетью разнокалиберных сквозных дыр).
     Или, точнее сказать, мы трое очень надеялись, что наши ящички дожидаются нас там по сей момент.
     Что же до аномального ненастья, стоившего жизни рядовому Ухову и экипажу вертолета Ми-26, то хотя молнии били теперь значительно реже, все равно без «КамАЗа» мы до моста не добрались бы.
     Три или четыре раза голубые шнуры, свитые из осатаневших электронов, набрасывались на нашу машину и хищно бились в ветровое стекло.
     Металл трещал, раскалялся добела, мощнейшие электрические разряды пробивали машину от крыши до заднего моста. Каждый из нас при этом получал электрический удар такой силы, что им можно было бы сжечь промышленную мясорубку.
     Но артефакты есть артефакты. Держали удар… хорошо держали!
     — Шеф, вижу цель. Тормози! — радостно воскликнул Костя, утыкаясь носом в ветровое стекло.
     Борхес послушно нажал на тормоз. Машина встала.
     Как Косте удалось разглядеть что-то сквозь клубящуюся мглу и густо опушенные какой-то гнусной зеленой плесенью дыры в мосту — решительно не понимаю.
     Но Костя наш — он такой. Интуит. Да и глазастый, чего там.
     — Ну что, мужики… Я пока развернусь — а вы вперед, за ящиками, — сказал Борхес с напускной беспечностью.
     — То есть ты с нами не пойдешь? — напрягся Тополь.
     — Ну… как бы нет… Я же водитель.
     — У меня тоже права категории «Ц», между прочим, — с вызовом сказал Тополь.
     — Да хоть «Д». Ноэтотгрузовик в твоих руках с места не сдвинется!
     Мы с Тополем переглянулись. Жуликоватый Борхес явно намекал на свой чудесный спидометр. Мол, артефакт настроен лично на него. Что и впрямь в Зоне случается.
     Конечно, легко можно было заподозрить случай так называемого вранья. Но разбираться было не с руки. Каждая секунда у моста — минус год из жизни. И это в лучшем случае.
     — Ладно. Мы поскакали! — с этими словами я увлек Костю прочь из кабины.
     
     К броску вдоль канала в направлении указанной майором насосной станции готовились очень серьезно. Серьезней, пожалуй, чем если бы дело было в каком-нибудь Курдистане и нас на трассе движения поджидали злобные моджахеды с грозными 106-мм безоткатками.
     Только безоткатками этими были голубые молнии, а бээмпэхой нашей служил все тот же проверенный в деле «КамАЗ» с аномальным спидометром Борхеса.
     Основная проблема заключалась в том, что если людей, сидящих в кабине, более или менее надежно защищала ее крыша, то вот тех, кто располагался в кузове, — только развешенные по поясам артефакты.
     Что же получается — народу в кузове пропадать? Разумеется, нет.
     Смекалистые сержанты Пастушенко и Юсов организовали бойцов и те понатащили из закоулков цеха подходящий железный лом: куски балок, арматурины, листовое железо.
     Нам с Борхесом и Тополем оставалось только надзирать за бедовыми бойцами, чтобы им не посжигало белы рученьки ржавыми волосами и не поломало сахарны косточки гравиконцентратами, которых в цеху было как грибов после дождя.
     Через час наша импровизированная БМП была готова к прорыву.
     Кузов «КамАЗа» был забран уродливым каркасом из металлических елдовин и обвешен листами железа.
     Для надежности конструкцию заземлили десятком цепей и металлических тросов. Вся эта фигня волочилась за нашей адской колымагой, как щупальца за ядовитой кибер-медузой. Фантастическое даже по меркам Зоны зрелище!
     В итоге оказалось, что старались мы зря.
     Молнии, как будто приметив наши приготовления, перестали покушаться на «КамАЗ». Да и вообще били теперь с частотой, едва превышающей обычную летнюю грозу.
     Я чувствовал даже нечто вроде обиды. Так старались — и что?
     А вот ребята в кузове, похоже, никакой обиды не чувствовали — только радость. Я слышал, как в кузове запели «По долинам и по взгорьям, шла дивизия вперед…»
     
     
Глава 13. На точке 
     
     The horns of Jericho.
     The horns of Jericho.
     The horns of Jericho.
     Eaaaaw!
     Eaaaaw!
     Eaaaaw!
     «Jericho», The Prodigy
     
     В общем, добрались мы до насосной станции номер два без всяких приключений.
     Бойцы четко, как на показательных учениях, десантировались из кузова.
     Обогнав и Борхеса, и нас, они ворвались внутрь насосной.
     Причем, по всем канонам боя в городской застройке, свои перебежки они предваряли гранатами, брошенными в глубь помещения. И тут вдруг до меня со всей отчетливой ясностью дошло: каждый из этих зеленых сопляков знает об этом вот сооружении, о насосной станции номер два, куда больше, чем я, Комбат. Даром что никто из них в Зоне, а тем более на Чернобыльской АЭС, не был.
     Выходит, их предварительно тренировали, готовили на достаточно точном натурном макете.
     Вот это да! Я практически офигел.
     У них был план. Очень детальный план.
     В движениях офицеров — майора Филиппова и лейтенанта Чепракова — тоже появилась особая уверенность людей, наконец столкнувшихся с тем, для чего их готовили.
     Чепраков хозяйским взглядом окинул чудовищный хаос из труб, разбомбленных агрегатов, обломков и электропроводки, после чего уверенно скомандовал:
     — Юсов, вон та лестница — нужная!
     Старший сержант Юсов кивнул и бросился к ажурной металлической конструкции, в которой лично я лестницу опознать бы затруднился.
     — Да погодите вы, разбегались! — крикнул Борхес. — Проверить же надо!
     Но было уже поздно — Юсов взлетел на подвернувшемся трамплине, да так лихо, что, перемахнув через все помещение, оказался за дверью.
     Мы проводили его ошалелыми взглядами. Ну прям гимнасты под куполом цирка!
     К счастью, трамплин был чахленький, а весьма совершенный защитный костюм смягчил падение. Благодаря этим обстоятельствам через пять минут сержант Юсов уже вновь ковылял к лестнице. На этот раз движения его были крайне осторожными.
     За Юсовым следовал рядовой Герсёнок с двумя внушительными чемоданами.
     Как я уже успел догадаться, в них содержалось то, ради чего был затеян весь сыр-бор. Фантазия у меня самая что ни на есть примитивная. Поэтому я предположил, что каждый чемодан содержит тактический ядерный боеприпас мощностью что-нибудь вроде 0,25 килотонны.
     Зачем два?
     Элементарно, Ватсон!
     Всего лишь дублирование! На тот случай, если один боеприпас не сработает или будет утерян.
     Я знаками показал Тополю, чтобы он снял гермошлем защитного костюма и отключил переговорное устройство.
     Тополь с явным неудовольствием выполнил мою просьбу. Ясное дело — кому же охота глотать лишнюю радиацию?
     — Слышишь, Костя, — сказал я ему, подойдя вплотную, — а эти-то герои хотят взорвать ЧАЭС!
     (Самое смешное, что в главном я был прав. Ошибался лишь в оценке средств, которыми высокие властные сферы стремились добиться своих глобальных целей.)
     — Думаешь, в чемодане ядрён батон? — понял меня с полуслова Костя.
     — Думаю, да.
     — Ну и чего?
     — А того, что мы без работы останемся!
     — А может, оно и к лучшему? — кротко спросил Костя.
     — А если к худшему?
     — Поживем — увидим.
     — Пожалуй, что да, — поспешил согласиться я. Продолжать разговор все равно было нельзя. Уровень радиации оказался еще выше, чем я думал, и нужно было надевать шлемы обратно. А то ведь и волосы все повылезут, и кожа язвами изойдет.
     — Товарищ майор! — сказал я, включив переговорное устройство. — А можно поглядеть, чего там Юсов творит? Уж больно интересно!
     — Глядите, почему нет, — с пьяноватым смешком ответил майор.
     Я не замедлил воспользоваться его любезным разрешением.
     Взобравшись по лестнице наверх, я стал свидетелем того, как Юсов со своим ассистентом по-хозяйски распоряжаются устройствами, напоминающими геодезические теодолиты.
     Меня, конечно же, больше всего интересовало, что еще таится в недрах их зеленых чемоданов. Очень уж мне хотелось увидеть предсказанный мною «ядрён батон»!
     Но увы: ничего даже отдаленно похожего на спецбоеприпас.
     Только лишь коробки и коробочки, разнообразные кабеля с коннекторами на концах, стандартные армейские блоки питания. Такие можно и к инфракрасному прожектору для ночного боя лепить, и к лазерному целеуказателю.
     Лазерный целеуказатель… Ну конечно же, это был он! Из состава оборудования переносного комплекса автоматизированного управления огнем «Малахит»! Я просто не узнал его в гриме!
     — Кому целеуказывать будем? — поинтересовался я у Юсова. — И на что?
     Юсов посмотрел на меня своими маленькими недоверчивыми глазами небогатого жителя спального района. Видимо, решал: отвечать правду или нет?
     Наконец все-таки ответил:
     — Указывать будем снарядам с лазерным наведением «Краснополь-М2». А на что? Да на Второй энергоблок, итить его двести.
     Из-за моей спины раздался голос Тополя:
     — «Краснополь»? Отличная идея! Три дивизионных залпа оставят от крыши энергоблока одни воспоминания! Еще три залпа — и прости-прощай начинка реакторного зала! А я уж думал, мы сейчас будем ко Второму энергоблоку на карачках лезть, минировать его…
     — Начальство все предусмотрело! — подхалим Герсёнок расцвел елейной улыбочкой.
     Тут меня обуял скепсис:
     — Но вам же еще потребуется связь, насколько я понимаю? А связь-то сейчас наверняка того… Даже с южным берегом канала ее нет! А уж со штабом!
     Лица Юсова и Герсёнка озарились ликованием. Сразу было видно: у них припасен в рукаве козырь.
     — Начальство предусмотрело и это! — осклабился Юсов.
     С этими словами он потряс в воздухе извлеченным из второго чемодана тубусом, отдаленно напоминающим переносной зенитно-ракетный комплекс «Игла» в походном положении.
     — Сверхтяжелой сигнальной ракетой стрелять будете? — осведомился я глумливо.
     — Да нет же! — Юсов сиял. — Это многоканальное лазерно-микроволновое устройство связи «Черномор». Оно способно вне зависимости от погодных условий, сквозь любой туман, посылать кодированные сигналы на высоту до пятнадцати километров!
     — В общем, три свистка желтого дыма, — подытожил Тополь. — Но только в духе времени.
     Через несколько минут позиция была полностью оборудована. Вслед за чем к нам присоединились лейтенант Чепраков (на правах заместителя командира) и ефрейтор Шестопалов с ручным пулеметом «Печенег». Ефрейтор, как и положено по уставу, должен был осуществлять огневое прикрытие артиллерийского корректировочного поста. Не совру, если скажу, что Шестопалов был самым рослым и мордатым в нашем отряде.
     Чепраков посмотрел на часы и сказал сухим протокольным тоном:
     — Тринадцать часов восемнадцать минут по московскому времени. Говорит лейтенант Чепраков, командир артиллерийского корректировочного поста специального назначения. Мои координаты: север 51 23 14 89, восток 30 06 15 15. Высота над уровнем моря: 113. Цель номер один по списку «Литер А» вижу ясно, дистанция до цели — сто девяносто семь метров.
     Я наконец сообразил, что лейтенант Чепраков наговаривает все это в диктофон, а стало быть, ведется протокольная запись, и почувствовал себя оператором космодрома Байконур. Дескать, «ключ на старт», «космос зовет» и все такое.
     Видимо, абсолютно то же настроение передалось и Тополю, потому что он тихонечко запел:
     
     — Заправлены в планшеты космические карты,
     И штурман уточняет в последний раз маршрут…
     
     Затем Чепраков, подсоединившись коннектором к лазерной дудке «Черномора», одним нажатием кнопки выпулил закодированную в последовательности лазерных вспышек свою звуковую депешу, а затем прибавил к ней, снова живым голосом:
     — Жду подтверждения на подсветку целей. Подпись: лейтенант Чепраков.
     Подтверждения не было долго.
     Наконец на панели «Черномора» загорелась лампочка над табличкой «Входящая».
     Герсёнок провернул аж четыре верньера, выставляя в окошках буквенную последовательность дешифрующего ключа связи, и на мониторе «Черномора» наконец-то высветилось: «Подсветку разрешаю. Подпись: полковник Буянов».
     — Вот и славненько, — сказал Чепраков. — Держитесь там, во Втором энергоблоке… Сейчас наши устроят вам вырванные годы!
     Юсов включил целеуказатель и, припав к окулярам оптического визира, навел лазерный луч, надо полагать, именно туда, куда требовалось.
     К слову сказать, куда именно требовалось, я понятия не имел. Энергоблок атомной электростанции — это громадное бетонное сооружение высотой с двадцатиэтажный дом. И ширины соответствующей. В какую его точку собирались гвоздить гаубичными 152-мм снарядами с лазерным наведением «Краснополь», мне было неведомо.
     Однако здравый смысл подсказывал, что бить нужно отнюдь не куда попало. Что бы там Костя ни говорил насчет того, что три залпа снесут всю крышу энергоблока!
     Железобетон во всех постройках атомной электростанции использовался зверски прочный. Такой же шел в СССР на бункеры высшего военно-политического руководства и командные пункты РВСН — ракетных войск стратегического назначения. Пробить перекрытия из такого бетона в произвольно взятом месте не мог никакой, даже самый распрекрасный снаряд калибра 152 мм.
     Будь иначе, разве потребовалось бы засылать бойцов с лазерными целеуказателями вплотную к энергоблоку? Можно было бы ограничиться дивизионной стрельбой по известным координатам цели, благо это-то умеют даже в Зимбабве (если, конечно, к батарее прилагается английский или русский инструктор).
     Но я не стал задавать свои вопросы лейтенанту Чепракову, решив, что ответы мне даст сам ход событий.
     
* * *
     
     Первая порция «Краснополей» явилась, как и положено, с угрожающим шелестением, которое за секунду превратилось в адский свист и оборвалось нестерпимо яркими для глаз сварочными вспышками разрывов.
     Поскольку все мы как дураки стояли в полный рост — полагаясь на то, что снаряды взорвутся в двух сотнях метров от нас и бояться нечего, — то, обнаружив себя летящим невесть куда, я, разумеется, заорал благим матом.
     Крик мой оборвался где-то на середине лестницы, где мне посчастливилось зацепиться за металлическую скобу «лифчиком» разгрузки с запасными магазинами.
     — Дождалась бабушка денька погожего, — прокряхтел Тополь, поднимаясь на ноги где-то внизу подо мной.
     — Это что вообще было, а?
     — Взрывная волна, — ответил мой просвещенный друг.
     Я не поверил, конечно.
     — Да не может такого быть от ста пятидесяти двух мэ мэ! Или чем они бьют, в таком случае? Тактическими ядрён батонами?
     Что-то я в тот день никак не мог слезть с темы атомных боеприпасов. Подозреваю, это было напрямую связано с той дозой радиации, которую я хватанул за предыдущие сутки. Доза была настолько основательной, что я не удивился бы, начни полушария моего мозга превращаться в оружейный плутоний.
     — Да нет же, крутить его налево! Просто один «Краснополь» угодил в край машинного зала! Ровно напротив нашей насосной станции! А может, и не один!
     — А что там, в машинном зале?
     — Да ничего! По крайней мере ничего такого, что интересует полковника Буянова! Тупишь ты сегодня, как уделанный пивом отмычка! — вспылил Тополь. — «Краснополи» эти глючит. Глю-чит. Потому что Зо-на. А приборы наведения «Краснополей» работают точно так же, как остальные приборы в Зоне — через пень-колоду!
     В этот миг где-то за стеной насосной станции прогремела еще одна серия взрывов. Снаряды «Краснополь» и в этом залпе легли явно не на крышу Второго энергоблока, а недалеко от нас.
     — Ничего подобного, — вдруг раздался в моих наушниках спокойный голос майора Филиппова. — Головки самонаведения снарядов «Краснополь-М2» работают в Зоне нормально. Специально проверяли. Несколько раз. Тут что-то другое…
     — Что? — нетерпеливо спросил я.
     — Не знаю. Но я был бы очень признателен, если бы вы, как наши главные специалисты по Зоне, выдвинули предположения относительно того, что это может быть.
     — Да полтергейст, наверное, — бездумно брякнул я. — По звуку похоже!
     Костя замер. Обмозговал мою версию. И, расплывшись в счастливой улыбке, воскликнул:
     — А ведь точно! Полтергейст! Вова, ты гений!
     — Ага… Из удобрений, — мрачно буркнул я. — А две минуты назад кое-кто говорил, что я туплю, как отмычка… Нету больше к тебе доверия, военсталкер Уткин!
     — Мужики, не время сейчас херню в эфире крутить, — это был, конечно же, майор Филиппов. — Лучше скажите, что делать с этим вашим полтергейстом?
     — Вообще-то полтергейста можно выследить и убить. Или по крайней мере отогнать, — ответил я. — Но…
     — Но только не здесь, на территории ЧАЭС. Ответственно заявляю. Потому что здесь они невероятно сильные, почти неуязвимые, — вклинился в разговор Борхес. — Но есть и хорошая новость, друзья. Это с вероятностью девяносто процентов вовсе не полтергейст!
     — А президент Российской Федерации Владимир Владимирович Путин? — ехидно предположил Тополь.
     — Нет, я серьезно! — продолжал Борхес. — Элементарные прикидки показывают, что полтергейст, способный на расстоянии пятьсот метров отклонять объект с кинетической энергией порядка десяти мегаджоулей, будет иметь светимость девятнадцать-двадцать эквивалентных люменов. И стало быть, такой полтергейст неизбежно отобразится на экране моего ПДА. А экран моего ПДА, между тем, ничего не показывает.
     — Положим, это не полтергейст, — сдался я. — В таком случае твоя версия, почему «Краснополи» отклоняются от точки прицеливания на пятьдесят-сто метров?
     — Какая-то аномалия, конечно. Воздушная аномалия. Мощная птичья карусель, скажем.
     — Была бы видна на ПДА. По той же причине, что и полтергейст.
     — Не обязательно. На высоте метров двести ПДА ее уже не возьмет.
     — Ладно, я все понял, говорить вы можете до утра, — тяжело вздохнул майор Филиппов. — Что делать-то теперь? Чтоб снаряды нормально попадали?
     — Чесноком их намазать… Освятить… Можно еще серебром покрыть. И «Отче наш» выгравировать. — Костя явно вошел в раж. — Другие методы мне по крайней мере не известны.
     — Товарищ майор, — обратился я к Филиппову задушевно (мне вдруг стало по-человечески жаль майора; морочим ему тут голову, а его, может, за провал операции без пенсии оставят), — вообще-то это не наша забота. Но и не ваша! Отбейте Буянову депешу: пусть его артиллерийские офицеры сами придумывают, как решать поставленную задачу! Потому что лично вы свою задачу выполнили на «отлично»: в район Второго энергоблока вышли и лазерную подсветку цели обеспечили!
     — А ведь верно! — легко согласился Филиппов и даже как-то посветлел лицом.
     «Что армия делает с людьми! — ужаснулся я. — В первую очередь с самых низших чинов тебя приучают, что ты во всем виноват и за все отвечаешь. Даже за восход и заход солнца. Не говоря уже о траектории снарядов».
     В итоге Филиппов составил боевое донесение. А расчет лейтенанта Чепракова отбил его в штаб при помощи «Черномора».
     Вскоре оттуда пришел ответ:
     «Будем действовать ракетами Х-25МТ с телевизионным наведением. Быть в готовности обозначить цветными дымами створ наведения через 30 минут по сигналу».
     — Чем это нам грозит? — поинтересовался я у майора. — Придется снова куда-то лезть?
     — Это мы сейчас узнаем, — задумчиво сказал Филиппов, отбирая у рядового Белки ручной револьверный гранатомет РГ-6.
     Филиппов зарядил в гранатомет (который вообще-то шестизарядный, на что указывает цифра в его индексе) две гранаты дымового целеуказания. И, аккуратно вымерив угол наведения, послал обе гранаты в направлении Второго энергоблока.
     Слава Богу, между насосной станцией и энергоблоком не было сильных гравитационных аномалий! Гранаты пролетели нормальными параболическими траекториями и, стукнувшись о южную стену Второго энергоблока, отскочили на крышу машзала, распространяя клубы яркого химически синего дыма.
     — Вот и ответ на ваш вопрос, товарищ Комбат! — повернулся ко мне Филиппов. — Никуда идти не надо. Обозначить створ для ракет мы можем прямо отсюда. Так что сидим, ждем сигнала.
     
* * *
     
     И сели мы ждать. К этому времени, слава Богу, артиллерия прекратила стрельбу и «Краснополи» перестали прилетать под стены насосной станции, грозя похоронить нас заживо в хаосе железобетонных обломков.
     Так что все мы могли вкусить заслуженный отдых (а я заодно вкусил и пару бутербродиков с колбаской).
     Однако это гоголевское «благорастворение в воздухе» не продлилось долго.
     Вдруг затрещали терминалы системы сигнализации «Весна-3». Поверх тревожного треска на улице раскатился взрыв — грохнула одна из мин МОН-50.
     — Мутанты! — истошно закричал ефрейтор Тихвинский, выставленный в дозор невдалеке от входа.
     — Боевая тревога! — взвился майор Филиппов, передергивая затвор.
     И даже проснувшийся Капсюль в своей корзине залился агрессивным лаем — дескать, я сторожевая собака, а не какая-нибудь диванная болонка!
     — Если «монка» взорвалась, значит, они совсем близко! — крикнул Тополь мне, торопливо набивая патронами запасные магазины. — Кто же их, на хер, прошляпил? Кто раззява?
     — Я думаю, никто, — флегматично ответил ему Борхес. — Резонно предположить, что мы имеем дело с кровососами, чьи хроматофорные ганглии, как известно, позволяют им входить в режим так называемой невидимости.
     — А ведь это и впрямь кровососы, Костян, — согласился я. — Товарищ майор, — обратился я к Филиппову, — предупредите всех, что нас атакуют кровососы в режиме невидимости. Пусть ребята не жалеют свинца — пока тварь не ранена, обнаружить ее практически невозможно!
     — Сейчас сделаем, — пообещал майор.
     Думаю, прояви бойцы Филиппова халатность и пожалей они мин, кровососы без труда проникли бы внутрь насосной станции необнаруженными. И тогда — прощай, Родина! Кровососы передавили бы нас, как тараканов — за пару минут.
     Но, напоровшись на превосходно замаскированные МОН-50, а также на невероятно старые, но вполне эффективные мины-растяжки ПОМЗ-2М, кровососы порастеряли свой наступательный пыл и, как говорится, перешли к плану Б.
     Когда мы с Тополем и Борхесом, повинуясь зову сталкерского долга, развернулись на позиции близ ефрейтора Тихвинского, в нас… полетели гранаты!
     Вот это был сюрприз, друзья! Вы когда-нибудь видели кровососа, швыряющего гранаты?
     Это вам не листья тополя, которые падают с ясеня. Это реальное чудо. В плохом смысле слова.
     Сегодня — граната. А завтра что? Начнут поливать от бедра из «Печенегов» и «Миниганов»?
     Если настанут такие времена, клянусь всеми пузырями своей итальянской джакузи, ноги моей внутри Периметра больше не будет! И Тополю запрещу. Под страхом отлучения от пива!
     Нас спасло лишь то, что кровососы эти явно не отбывали полгода в полноценной учебке, а в самом лучшем случае прошли только двухнедельный курс молодого бойца. Поэтому мутанты не соизмеряли свою сверхчеловеческую дальность броска (метров сто, не меньше!) со временем срабатывания запала. Так что все гранаты первой серии взорвались на полдороге и существенного урона всем нам не причинили. Зато сразу демаскировали для нас рубеж развертывания мутантов.
     Ефрейтора Тихвинского и второго номера гранатометного расчета рядового Белку два раза просить не надо было.
     Они тут же открыли шквальный огонь, основываясь на своей немаленькой баллистической интуиции.
     Кровососам достались две осколочно-фугасных реактивных гранаты ОГ-7В, а также три заряда из ручного огнемета РПО-А «Шмель». После этого все мы бегом сменили позицию.
     И очень вовремя! На то место, откуда были выпущены термобарические боеприпасы «Шмеля», прилетела… проржавленная жестянка советской машины «Скорой помощи» с большим красным крестом на боку! Такой, знаете, характерный микроавтобус. Кажется, в Советском Союзе он назывался РАФ, «рафик» или что-то вроде того.
     А поскольку «рафик» оброс понизу ржавыми волосами, от удара эта аномальная пакость превратились в легчайшую ядовитую взвесь, которая малиновым облаком повисла над нашей насосной станцией.
     — Япона мать! — взвыл кто-то в наушниках. — Это что еще за цирк с конями?!
     — Я же вам говорил, что Зона полна чудес, — с каким-то мрачным удовлетворением сказал я.
     — Против нас действует бюрер. Существо крайне неглупое и наделенное своеобразным чувством юмора, — пояснил Тополь. — А главное, бюрер обладает способностями к телекинезу. То есть он умеет перемещать массивные предметы на расстоянии. Каковую способность в действии вы видели.
     Бюрера надо было немедленно обнаружить и вывести из игры. Под обстрелом такой тяжелой артиллерии мы точно не смогли бы отразить атаку кровососов.
     Борхес это понимал не хуже меня. Поэтому без лишних слов он бросился внутрь подстанции, отыскал там снайпера сержанта Степняка и увлек его за собой на крышу.
     «Будут бюрера вычислять», — догадался я.
     
     
Глава 14. Добрым словом и ракетой 
     
     I'll take your brain to another dimension
     Pay close attention…
     «Out of Space», The Prodigy
     
     Следующие пять минут выдались жаркими, как июль в Судане.
     Противник, перегруппировавшись, попытался прорваться на узком участке с севера, то есть со стороны машинного зала. Туда бюрер бросил одну за другой несколько бетонных плит, вырванных из облицовки канала. Плиты пробили брешь в наших минных заграждениях и открыли проход для нечисти.
     Хорошо, что мы с Тополем это сразу просекли и встретили невидимок таким шквалом огня, что месиво из поганых лиловых щупалец, размозженных бошек и оторванных конечностей летело, казалось, до самого Второго энергоблока.
     При этом многие бойцы Филиппова орали при стрельбе словно берсерки, налопавшиеся мухоморов.
     Как видно, скопившееся за долгое время нашего рейда напряжение требовало выхода, хотя бы в виде нелепых криков.
     — Лови колбаску!
     — Хрен тебе в ухо и два сбоку!
     — Ура-а-а-а!
     — Получите, пидоры, ипотеку под ноль процентов!
     На этой «ипотеке» я невольно улыбнулся. Вот уж точно, нет на свете кары страшнее… Даже если под ноль процентов!
     К счастью, бюрер, хоть и был он силен, на этом швырянии плит малость перенапрягся. А заодно и демаскировал себя.
     Степняк, обосновавшийся на крыше, тут же открыл по нему беглый огонь из своей СВД. Да и Борхес тоже не зевал. Бодрый стрекот его автомата служил тому подтверждением.
     — Степняк на крыше, грустный мой степняк… — напел Костя, косясь вверх, откуда долетало характерное «тумс» снайперской винтовки Драгунова.
     — Что за на фиг? — не понял я.
     — Ну песня такая есть, времен нашего с тобой детства, бар-ран. «Скрипач на крыше, грустный мой скрипач», — пояснил Костя.
     — А-а… Песня… А кто поет?
     — Какая-то женщина.
     — Пугачева?
     — Не знаю. Может, и Пугачева. На радио ведь песни не подписывают.
     Несмотря на все наши успехи, я думаю, они дожали бы нас минут за десять.
     Просто потому, что патронов у всех нас оставалось не так много, а минное поле можно было нейтрализовать десятком других способов. Да и бюрер у них наверняка имелся отнюдь не один.
     Но, к счастью, лазерное устройство связи «Черномор» работало как надо. Филиппов смог донести до штаба всю необходимую информацию.
     Поэтому когда наш невидимый противник взялся было вновь закидывать нас гранатами, в ответ ему из низких, с багровым исподом туч Зоны прилетели чемоданчики поувесистей какой-то там гранаты РГН.
     Снаряды эти оказались самыми обычными, неуправляемыми, глючить там было особо нечему. (Несмотря на все аргументы Филиппова, я внутренне соглашался с Тополем. Полагаю, «Краснополи» уходили с линии прицеливания из-за направленного воздействия на их головки самонаведения со стороны Четвертого энергоблока. Все-таки одно дело Зона вообще, а другое дело — ЧАЭС.)
     Артиллеристы Буянова били по координатной сетке карты. Точность была, конечно же, плюс-минус лапоть, но могущества адских стотридцатикилограммовых мин 240-мм миномета большой мощности 2С4 «Тюльпан» хватало с избытком.
     С потусторонней, тектонической силой раздвигались пласты земли, асфальта, бетона.
     Плотные потоки огромных стальных осколков перерабатывали кровососов на мясной фарш. Ударные волны расшвыривали на сотни метров лозы перепутавшейся арматуры, щебень, спрессовавшуюся органику, техногенный мусор…
     — Вот теперь я понимаю, что имел в виду еврейский классик русской литературы, когда написал «Скажешь „пли“ — ответят „бля“!» — одобрительно прокомментировал увиденное Тополь.
     — А я начинаю понимать самонадеянность полковника Буянова, — тихонько сказал я. — Это мы, сталкеры, все тихаримся, мельчим да горбатимся за мелкий прайс. А вот регулярная армия представляет собой такого коллективного монстра, супротив которого кровососы — просто сынки. Даже когда кровососы эти — с гранатами.
     Костя кивнул. Уверен, в ту минуту мой друг думал о том, а правильный ли жизненный выбор лично он совершил, уволившись из армии.
     Тем временем две мины ухнули в канал. Поднявшимся цунами оттуда вынесло утопленный ГАЗ-66, а также обросший водорослями милицейский катер и… пресловутого четырехметрового сома-мутанта!
     Оказавшись беззащитной перед лицом враждебной стихии, тварь люто защелкала широченной пастью и принялась яростно загребать песок своими костистыми плавниками. А ее хвост, увенчанный ядовитым рогом, энергично извиваясь, колотил по земле с такой силой, что, окажись поблизости кровосос, одного удара хватило бы, чтобы сломать мутанту хребет!
     Этот сом навел меня на одну очень своевременную мысль.
     — А что, Костя, как думаешь, если, допустим, кровосос в канал полезет, то такой вот сом на кровососа нападет?
     — Что за детские вопросы у тебя, Вова… Типа если китяка на слоняку влезет, кто кого сборет?
     — Нет, ты ответь! Им же жрать что-то надо? — Я проявлял несвойственную себе пытливость.
     — Ну… Я думаю… Думаю, сом его доконает… Рано или поздно… Уволочет под воду — и все! Кровососы же под водой дышать по-любому не умеют, так?
     — Откуда мне знать? Раньше я думал, что кровососы гранаты швырять не умеют. Теперь вижу — умеют. Вот и про дыхание под водой — возможно, у нас с тобой устаревшие данные. И по берегам Припяти уже шароёбятся мутанты новой формации — кровососы-ихтиандры… Впрочем, не важно. Это я уже чепуху говорю, к делу не относящуюся, — с этими словами я пополз ко входу в нашу родную насосную станцию.
     Внутри я разыскал майора Филиппова, который, как и следовало ожидать, находился теперь на артиллерийском корректировочном посту рядом с сержантом Юсовым.
     — Товарищ майор, имею предложение оперативно-тактического характера! Надо расстрелять все мосты через канал. Кровососы прут к нам явно с другого берега. Если бы не было мостов, мы были бы для них недосягаемы!
     — Сейчас скажу ребятам, пусть попробуют, — тихо сказал Филиппов. По голосу чувствовалось, что он очень-очень устал. — Что-нибудь еще? — спросил майор, заметив, что я не тороплюсь уходить.
     Но ответить мне не дал сержант Юсов, который, считав очередную лазерную депешу с экрана «Черномора», прокричал:
     — Товарищ майор! Ракеты на подлете!
     Ах, ракеты… Тут действительно не до разговоров по душам.
     Само собой, все страшно засуетились.
     Лейтенант Чепраков с помощью ручного гранатомета РГ-6 послал дымовые гранаты на крышу машзала восточнее Второго энергоблока.
     Майор Филиппов прильнул к окулярам бинокля.
     А сержант Юсов, перепрыгнув от своего «Черномора» к какому-то очередному устройству на треноге, раскрыл стальную коробку, в которой обнаружился допотопного вида компьютер.
     С полминуты он колдовал над клавиатурой и щелкал тумблерами, после чего экран компьютера разродился бурной метелью помех, сквозь которую проступила грубая картинка несущейся на зрителя местности, размеченной поверх телесигнала перекрестьем в центре, какими-то азимутальными шкалами и прочим техническим флудом.
     Конечно же, это был сигнал от телевизионной камеры, установленной в носовом отсеке ракеты Х-25МТ. Ориентируясь по телекартинке, идущей с ее борта, оператор должен был удерживать перекрестье на той точке цели, куда следовало привести смертоносный реактивный снаряд.
     Причем, как я понял, специфика ситуации с этой ракетой заключалась в следующем.
     Ее выпустил какой-то носитель — ну, например, бомбардировщик Су-34 или что-то подобное, но поновее — из-за Периметра, без захода в опасное воздушное пространство Зоны. Благо дальность пуска ракет серии Х-25 вполне это позволяла.
     Управлять дальнейшим наведением ракеты Х-25МТ на цель вообще-то должен был оператор систем вооружения с борта все того же бомбардировщика Су-34. Для чего, само собой, требовалось наличие устойчивой двухсторонней связи между бомбардировщиком и ракетой.
     Но военные вполне резонно заложились на условия Зоны. Они решили, что над здешними радиоактивными пустошами связь на большое расстояние — а ведь расстояние это вдобавок будет только увеличиваться по мере приближения ракеты к цели — штука крайне ненадежная. Связь эта, короче, почти наверняка прервется. Поэтому управление было передано все тому же артиллерийскому корректировочному посту Юсова. Благо доставленное нам вертолетами оборудование позволяло и это!
     И вот теперь Юсов, счастливо улыбаясь (в тот день он изрядно наулыбался, да), пошевелил одной из двух рукоятей управления, которые обнаружились в той же стальной коробке, что и его примитивный компьютер, и ракета, судя по качанию картинки на экране, послушно отработала влево-вправо по азимуту.
     — Есть контакт, — доложил Юсов. — Дистанция до цели девять километров.
     — Отлично. Давай поаккуратнее там, — попросил Чепраков.
     — Так точно.
     
     Тут я должен сделать лирическое отступление.
     Мы, сталкеры, отличаемся от обычных людей. Чем дольше ходим в Зону — тем сильнее отличаемся.
     Вы слышали эти страшилки, что у сталкеров не может быть нормальных детей? Что все дети сталкеров — мутанты?
     Наверняка слышали.
     Так вот, про малюток-мутантов это как раз клюква. Почти все сталкеры могут иметь детей, и в большинстве случаев дети вполне нормальные.
     Но вот что правда: у любого бывалого сталкера есть какой-то дар или какое-то проклятие. А у многих и дар, и проклятие. Можете называть это «персональной мутацией», если вам так понятнее.
     Есть такая мутация и у меня.
     Однажды я шагнул в аномалию «воронка». Несмотря на свое бледное название, это — смертельно опасная гравитационная аномалия, которая убивает почти мгновенно и исключительно надежно. Спастись из нее невозможно хотя бы потому, что «хлоп-п!» — и спасать уже нечего.
     А я в такую аномалию прыгнул вполне добровольно. Правда, у меня в руках был ценный, редчайший артефакт «звезда Полынь».
     Не спрашивайте меня «как?» и «почему?», но «звезда Полынь» защитила мое радиоактивное сталкерское мясо от превращения в кровавый блин. Так что я, пролетев через неведомую и очень неэвклидову изнанку нашего обычного, более или менее эвклидова пространства, вывалился из другой аномалии «воронка» за много километров от точки входа.
     В тот день такой фантастический прыжок спас мне жизнь — я удирал от банды очень злых «свободовцев», которые битых полчаса пытались изрешетить меня из автоматов. Так что спасибо Зоне, конечно, за снисходительное ко мне отношение. Но впоследствии трюк не прошел для меня даром. Я начал слышать, а затем и видеть такие вещи, которые мне слышать и видеть совершенно не хотелось.
     Не поняли?
     Ну, если использовать более или менее привычные гражданской публике термины, я стал вроде как ясновидящим. И яснослышащим.
     Дар мой включался и выключался совершенно бессистемно, неуправляемо, а потому изрядно портил мне жизнь. Ну представьте себе: вы устали, вымотались задень, вы засыпаете, вот уже вас цепляет узорчатый краешек сна и вдруг… бах!., у вас над ухом включается на всю громкость телевизор с диагональю сто дюймов!., а в телевизоре Зона! Мутанты! Трещит автомат! Вопли! Кому-то откусили руку! А кому-то уже и голову!
     Причем все сталкеры и отмычки, которые явились в такое вот предсонное видение, — абсолютно незнакомые придурки, которые в общем-то ни капельки вас не заботят и которым вы все равно никак помочь не сможете. Потому что вы даже не знаете: вся эта мясорубка в Зоне — она завтра приключится? Или в данную секунду происходит? Или вообще вчера была?
     А может, это и вовсе неясновидение, а просто галлюцинаторно яркий бред переутомленной, раскачанной Зоной психики?
     Однако же вам — чисто по-человечески — всех этих людей, из видения, становится жалко. Вы не можете заснуть. Пьете водку. Пьете снотворное.
     Потом нечто подобное повторяется через три дня. Или через неделю. Или наутро. Вы никогда не можете быть ни в чем уверены!
     В общем, намучился я с этим непрошеным даром Зоны…
     В конце концов мне — при помощи одной приятной во всех отношениях немолодой особы из города Обнинск по имени Лидочка Ротова — удалось завладеть экспериментальным научным устройством. Устройство называлось шлемом, но имело вид дурацкой шапочки, в подкладку которой были зашиты артефакты, известные дельцам черного рынка под названием «молоко ночи».
     Эти артефакты, возбуждаемые хитрым частотным рисунком переменных электромагнитных полей, которые генерировались вшитой туда же, в придачу к «молоку ночи», сетью проводников, ставили заслон между моим несчастным сознанием и ноосферой. Той самой ноосферой, которая, как известно, вокруг Зоны, а особенно в самой Зоне ох как буйна!
     В то же время шлем был снабжен инвертором, с помощью которого становилось возможным не ослабление, а, наоборот, усиление контакта с ноосферой.
     Получив драгоценный шлем, я, само собой, об использовании инвертора и не помышлял.
     Я просто носил шлем. Носил, почти не снимая. Даже под душ в нем лазил!
     Спустя примерно полгода я пришел к выводу, что шлем не только хорошо экранирует от ноосферы, но заодно вроде бы и более или менее вашего покорного слугу подлечил: меня перестали навещать видения и голоса.
     Однако, даже когда я стал психически устойчив как штурмбанфюрер Штирлиц, шлем я никому не отдарил, для экспериментов не пожертвовал, да и расставался-то с ним неохотно! Мало ли, а вдруг костлявая рука пси-девиаций вновь сожмет мой утомленный мозг? Что тогда? Успокоительное себе в попу колоть, изогнувшись вопросительным знаком?
     
     Итак, Юсов уверенно вел ракету Х-25МТ к цели. Я, конечно, не помню наизусть табличные значения скорости для всех отечественных ракет (я же не яснопомнящий!), но из общих соображений было ясно, что ежели Юсов доложил о дальности в девять километров, то лететь ей, голубушке, оставалось секунд двадцать-тридцать.
     И вдруг я отчетливо услышал внутри своей черепушки такие слова:
     «Сталкер! Говорит „Монолит“. Скажи им, чтобы оставили Второй энергоблок в покое».
     Голос был отнюдь не «замогильный» и не «потусторонний», а вполне конкретный такой человеческий голос. В меру грубоватый, в меру властный. Я бы сказал: принадлежащий либо офицеру спецслужбы, либо бывалому сталкеру. Причем из какой-то серьезной группировки. Из «Долга», «Чистого Неба» или «Монолита».
     «Ну да, собственно, он и сказал — „говорит „Монолит““. Только кто это он? И к кому он обращается?» — подумал я, невольно озираясь по сторонам.
     Единственной необычной характеристикой голоса была плавающая громкость. То голос звучал отчетливо, не громко и не тихо, а примерно на уровне степенного мужского разговора на кухне за бутылкой водки. То вдруг отдалялся — будто бы говоривший отошел от воображаемого микрофона на несколько метров.
     В частности, конец фразы, «…в покое», я практически не услышал, а скорее домыслил.
     Следующую фразу вообще не разобрал.
     Из следующей за ней услышал только запев «Повторяю…»
     Ну и как вы думаете, как я к этому голосу в своей черепушке отнесся?
     Да, конечно же, очень плохо! Мне еще голосов в тот момент не хватало!
     Я немедленно достал из рюкзака и нахлобучил на голову свой любимый шлем имени Лидочки Ротовой. Тот самый, экранирующий от неумолчного шепота ноосферы. Чтобы, значит, все эти яснослышания немедля закончились.
     Благо он по габаритам не сильно отличается от вязаной лыжной шапочки, а поэтому фактически выступает в роли подшлемника. На него сверху можно и каску надевать, и капюшон защитного костюма с замкнутым циклом. И сомбреро — если у кого есть такое желание (вот, к примеру, от Борхеса, безумного фаната Латинской Америки, всего можно ожидать!).
     Тем временем на экране компьютера перед Юсовым показались вертикальные хвосты дымов от гранат, выстреленных для целеуказания на крышу машинного зала.
     Телекамера ракеты видела их в таком ракурсе, что дымы почти сливались.
     Это означало, что ракета Х-25МТ более или менее удачно подходит ко Второму энергоблоку.
     — Твоя форточка — правая, — подсказал Чепраков Юсову.
     — Помню, товарищ лейтенант.
     «Какая еще форточка?» — не понял я.
     «А-а-а, вот оно что…» — В этот миг картинка вдруг резко прояснилась, потому что ракета подошла совсем близко, и я увидел то, что невозможно было разглядеть с нашей позиции, из-под крыши насосной станции.
     В восточной стене Второго энергоблока, примерно пятью метрами ниже крыши, имелись два асимметричных пролома. Они находились почти на одной высоте, их разделяли метров двадцать, и про оба можно было с уверенностью сказать, что происхождение эти проломы имеют самое аномальное. Но в то же время и… техногенное, что ли?
     Проломы имели звездчатую форму. Вокруг них нервными волнами распределялся жирный иссиня-черный нагар. Но самое главное: из проломов наружу торчали пучки тонких труб из прозрачной пластмассы!
     И вот именно туда должна была впорхнуть ракета Х-25: вписаться в дыру поперечником два метра, попутно раздробив хрупкие пластмассовые трубы.
     Что ж, умно… Бетонная стена слишком прочная, ее тактической ракетой «воздух — поверхность» не пробить. А так можно доставить девяносто килограммов взрывчатки адресату очень точно, прямо в застенное пространство.
     В принципе шансы уложить ракету «в копеечку» имелись. На то она и телеуправляемая.
     Но — увы.
     Телетрансляция с борта Х-25МТ, само собой, прекратилась ровно в тот миг, когда ракета взорвалась.
     Но за полсекунды до того уже было видно, что Юсов не смог привести ракету на линию встречи с проломом. Ракета явно уходила левее!
     Фонтан огня и черного дыма ударил почти горизонтально, прочь от восточной стены «Двойки». Определенно, если бы ракета влетела внутрь и взорвалась там, картинка была бы иной.
     Еще через секунду нас достиг грохот взрыва.
     — Ну что же ты, шляпа?! — досадливо воскликнул Чепраков.
     — Я четко ракету вел, товарищ лейтенант! — с неподдельной обидой в голосе отозвался Юсов. — Я же лучший в этом деле. Вы разве забыли?
     Чепраков вздохнул.
     — Ладно, продолжаем, — резюмировал лейтенант. — Отбиваю в штаб депешу, пусть летуны следующую ракету запускают.
     
     Увы, со второй ракетой дела пошли совсем плохо.
     Телевизионная картинка от нее поступала всего лишь секунды три. После чего изображение сменилось безжалостным белым «снегом».
     А «снег», в свою очередь… сменился надписью!
     Набранные из мерцающих красных и зеленых квадратиков, на экране появились такие слова:
     
     КОМБАТ ДОЛЖЕН ВЫЙТИ НА РАЗГОВОР
     ПУСТЬ НЕ ЗАКРЫВАЕТСЯ
     ИНАЧЕ БУДЕТ ОЧЕНЬ ПЛОХО ВСЕМ
     МОНОЛИТ
     
     — Что за на хер? — Юсов, возмущенно вздернув брови, повернулся ко мне.
     — Товарищ Пушкарев, поясните! — более цензурно, но столь же безапелляционно поставил вопрос Чепраков.
     Тут уже я не мог отворачиваться от очевидного факта: услышанный мною голос не был эхом из прошлого или будущего, а принадлежал какому-то вполне конкретному темному сталкеру из состава группировки «Монолит». Который, используя свои (и мои) паранормальные способности, требовал общения со мной, причем в ультимативной форме.
     Почему я говорю именно отемномсталкере?
     Ну во-первых, потому, что только темный сталкер обладает такими могучими пси-способностями, чтобы дистанционно управлять изображением на телеэкране, выкладывать на нем всякие буквы и тому подобное.
     А во-вторых, ЧАЭС и, конкретнее, Четвертый энергоблок контролируется группировкой «Монолит». А «Монолит» после ряда сложных пертурбаций состоит почти исключительно из темных сталкеров. Ну хотя бы просто потому, что если ты проводишь в сердце Зоны больше нескольких недель, ты и превращаешься в темного.
     А в качестве подкрепления ультиматума к нам прилетела ракета Х-25МТ. Оглушительно прошипев реактивной струей в считаных метрах над крышей второй насосной станции, она резко спикировала в канал, где и взорвалась.
     Когда стих шум многотонных водопадов воды, поднятых взрывом, я ответил:
     — Мы в глубокой заднице, товарищи. Против нас действует, и теперь это уже совершенно ясно, сильнейшая группировка Зоны — «Монолит». Поэтому, во-первых, надо немедленно отменить дальнейшие пуски ракет по Второму энергоблоку…
     Лейтенант Чепраков протестующе замотал головой:
     — Это невозможно!
     — Надо сделать так, чтобы стало возможно, — твердо сказал я. — И во-вторых, я прошу выделить мне время на переговоры. Я не знаю, сколько минут или часов займет мое общение с «Монолитом». Но пока я не закончу, я прошу не предпринимать никаких действий. Кроме самообороны — если она, конечно, потребуется.
     
     Потом было забавное: перебои в телепатической связи!
     Когда я снял экранирующий шлем, я все равно почти ничего не разобрал в той абракадабре, что произносил Голос Монолита, как я прозвал своего невидимого собеседника.
     Наконец я додумался провернуть инвертор, усиливающий контакт с ноосферой, и дело кое-как сдвинулось с мертвой точки.
     Мы по крайней мере смогли договориться о встрече. Которую темные сталкеры назначили на нейтральной территории: внутри насосной станции номер три.
     Голос Монолита пообещал, что я могу спокойно идти к станции на своих двоих. Кровососы и прочая нечисть, дескать, мне не страшны, потому что мое передвижение будут прикрывать несколько снайперов с гаусс-винтовками. Это была последняя телепатограмма, которую донесла до меня капризная ноосфера.
     Но Филиппов настоял (а я и не особо отбивался), чтобы я воспользовался одним из «Зодиаков». Также по требованию Филиппова меня сопровождали лейтенант Чепраков и какой-то рядовой, фамилию которого я запамятовал. Четвертым в компанию набился Борхес — я снова же не возражал.
     И вот после всех суетных приготовлений, после перехода на моторном катере (к счастью, рутинного, без приключений) я стою у входа в третью насосную (внутри темно и страшно), а за моей спиной залегло мое доблестное прикрытие: Чепраков, Борхес и боец-аноним.
     — Заходи, не бойся, — сказал Голос Монолита. — Если бы мы хотели убить тебя, мы бы это уже сделали.
     Что ж, не поспоришь. В Зоне вообще жизнь человека, даже сталкера, не стоит ни копейки. А уж если тебя намеренно хотят уконтрапупить хозяева ЧАЭС — то есть члены группировки, а правильнее было бы сказать ордена «Монолит»! О, тогда твои шансы уцелеть устремляются к нулю с головокружительной быстротой.
     Я сделал несколько шагов вперед, пока не уперся в остатки здоровенного электромотора.
     К этому моменту мои глаза уже немножко адаптировались и я различил в глубине сооружения три человеческие фигуры.
     Все трое сидели на бесформенных бетонных глыбах, странным образом напоминающих театральный реквизит. Ни на одном из «монолитовцев», если судить по силуэтам, не было ни экзоскелетов, ни защитных костюмов. Зато головы всех троих были закрыты капюшонами.
     Только совсем уже наивный турист не признал бы в троице темных сталкеров — существ в том смысле не живых, что им не нужны никакие гермокостюмы, защищающие их жизни от смертоносных воздействий Зоны. Темные сталкеры — сами Зона. Они, как бы это сказать… человекообразная часть ее. И принять смерть от Зоны темные сталкеры не боятся — потому что в нашем, человеческом смысле, они давно мертвы.
     — Теперь наше общение может идти спокойно, без помех от Монолита, — сказал ближайший ко мне темный сталкер. Мне показалось, что его лицо украшала благообразная седая бородка. Сообщил он это самым обычным голосом, не телепатически.
     — Я тоже рад, — вежливо ответил я. — Все те немногие разы, когда мне приходилось использовать свой дар и разговаривать с кем-либо телепатически, в глубине моей души зрело ощущение, что остаток жизни я проведу в дурдоме, на всех этих ихних галоперидолах, феназепамах и прозаках.
     Все три тени усмехнулись.
     — Названия лекарств из человеческого мира очень забавные, — прокомментировал темный с седой бородкой.
     — Между тем вы очень сильно шумите сегодня, — продолжал он после паузы. — Поначалу мы думали, что военные окончательно сошли с ума и решили штурмовать Четвертый энергоблок, чтобы завладеть Монолитом. Вам очень повезло, что вы вовремя убежали из цеха утилизации ТВЭЛов. Еще десять минут — и мы пустили бы «ведьмин студень».
     — В таком случае сердечно благодарю, — я положил руку на сердце, как делали мушкетеры в древних фильмах про всяких графов де ля Фэр, — за эту услугу!
     — Затем ваши лазерные целеуказатели обозначили подлинную точку приложения ваших усилий. Нам стало ясно, что вы хотите уничтожить одного не в меру пытливого марксиста…
     — Марксиста?! — Я не поверил своим ушам. — Да еще и «не в меру пытливого»?!
     — Именно так.
     Последние слова произнес сосед темного с бородкой. Голос его был ниже, глуше, а глаза время от времени (возможно, когда он эмоционально вовлекался в разговор) вспыхивали янтарным светом.
     — С Комбатом поделились не всей информацией.
     — Похоже, — согласно кивнул серебристая бородка. И, вновь обращаясь ко мне, сказал:
     — С некоторых пор мы сдаем Второй энергоблок в аренду. Там работает один талантливый ученый, решающий проблему челночных путешествий во времени на сверхмалые темпоральные промежутки. Но не ради путешествий во времени как таковых, а ради удвоения предметов. В последнее время он весьма далеко продвинулся в своих экспериментах… Очень талантливый ученый!
     — Севарен, что ли? — брякнул я первое, что легло на язык, чтобы не выглядеть совсем уж профаном.
     — Ну что ты, друг. Севарен на такой полет мысли вообще не способен. Он — бюрократ. Если хочешь — талантливый менеджер, умело выдающий чужое за свое. И никакая Нобелевская премия, выданная Севарену, не убедила меня в обратном… А этот господин, о котором тебе говорю я, талантлив, как доктор Фауст… И опасен, как Мефистофель! — «Монолитовец» улыбнулся собственной тяжеловесной шутке; в темноте хищно блеснули его неожиданно крупные, ярко-белые зубы.
     — То есть наши военные стремятся уничтожить его за дело… Так? — предположил я.
     — Скажем так: с их точки зрения — да.
     — А с вашей?
     — А с нашей, — это был голос третьего темного, — аренду платит — и хорошо. «Пусть цветут сто цветов», учил меня в юности председатель Мао.
     «Китаец он, что ли? Причем лет этак восьмидесяти от роду? — прикинул я. — Иначе чего бы его Мао в юности учил?» Но рассмотреть спеленутое сумраком лицо я не смог, хотя всматривался до рези в глазах.
     — В общем, Второй энергоблок трогать вам никак нельзя, — наставительно изрек серебристая бородка. — Я даже не буду угрожать вам десятью своими снайперами с гауссовками четвертого поколения, которые перебьют вас всех еще до захода солнца. Прямо сквозь стены насосной станции, ничто не защитит. Я просто напомню тебе, друг, что у вас остался всего один котелок патронов.
     — Зато полный котелок патронов, — не удержался я от иронического бахвальства.
     — Пусть полный, но один. А это означает, что следующую атаку со стороны «Пятерки» вы отразить уже не сможете. То есть в ближайшие два часа вас всех сожрут вечно голодные и морально амбивалентные мутанты.
     Вообще-то темные сталкеры никогда не говорят то, чего не знают.
     Не то чтобы они были стопроцентно правдивыми чувачками. Скорее так: «монолитовцы» никогда не упускали случая щегольнуть своим всезнанием относительно Зоны.
     Поэтому я понимал, что говоря о «Пятерке», то есть о недостроенном Пятом энергоблоке Чернобыльской АЭС, мой собеседник делится со мной точной и предельно важной информацией, а не пытается мной манипулировать, смешивая ложь и правду.
     Однако я «включил дурака» и специально переспросил:
     — «Пятерки»? А какая связь между мутантами и «Пятеркой»?
     — В вашем случае связь самая прямая. Все без исключения мутанты, с которыми вам пришлось иметь дело сегодня, созданы в Пятом энергоблоке при помощи генного процессора.
     — В первый раз слышу о таком, — честно ответил я.
     Вообще говоря, при слове «генный» меня всегда начинает мутить, потому что спектр ассоциаций у этого слова самый неприглядный. Начиная от двухголовых людей («Мутация! Гены!») и заканчивая поразительно невкусными голландскими помидорами («Генно-модифицированные! Ничем никогда не болеют и годами не гниют!») — помидорами, не годными даже в яичницу, не говоря уже о салате.
     Проигнорировав мою реплику, серебристая бородка продолжал:
     — И вот с хозяином этого генного процессора из «Пятерки» у нас возникло серьезное взаимное недопонимание насчет арендной платы.
     — Да и вообще он в последнее время утратил страх перед Небом. Забыл честь, гуманность и сыновнюю почтительность, — вставил «китаец», как мне показалось, глумливо.
     — И вот здесь мы выходим на платформу наших с вами общих интересов, — вкрадчиво заявил серебристая бородка. — Предложение наше такое: мы даем вам крутые пушки и размечаем надежный маршрут, по которому ваша ударная группа сможет прорваться в Пятый энергоблок. А вы по этому маршруту проходите. До конца. Ну а внутри «Пятерки» действуете по обстоятельствам. Для нас, конечно, очень желательно, чтобы вы уничтожили генный процессор. Но, я думаю, это произойдет само собой. Остальное — на ваше усмотрение. Хотите — возьмите кого-нибудь особо надоедливого в плен. Хотите — пару хамелеонов изловите для научных экспериментов.
     Я машинально кивнул. Хотя это еще не значило, что я, черт побери, согласен!
     — У меня есть стандартный в таких случаях вопрос, — сказал я, чуток поразмыслив. — Что мешает вам атаковать Пятый энергоблок самостоятельно? Вы же плоть от плоти Зоны. Вы не боитесь аномалий, вам не страшна радиация, в Зоне для вас почти нет тайн…
     — Мы имели неосторожность подписать невыгодный для нас договор. И теперь лишь следуем его букве.
     — Договор с кем?
     — С арендатором Пятого энергоблока.
     — То есть он настолько могущественен, что сказать «да пошел ты со своим договором, не подписывали мы ничего» вы не можете?! И вот с этим-то человеком вы посылаете разбираться меня?! Скромного сталкера Комбата?! Ушам своим поверить не могу, — упавшим голосом промолвил я.
     Увы, я не играл на публику. Я действительно пребывал в тягостном недоумении.
     — Не забивай себе мозги лишними вопросами, друг. Просто сделай то, что мы просим. Ты не пожалеешь.
     Я тяжело вздохнул. Не в моем положении было торговаться. Вообще кто и когда торговался с темными?! Хемуль по слухам, да? Ну так там совсем мутная история. Как и все истории с Хемулем.
     — «Раумшлаги» найдешь в железном ящике возле выхода. Там же лежит ПДА с прокладкой вашего маршрута, — сказал второй темный.
     — И последнее: ваш друг Борхес пойдет с нами, — твердо сказал «китаец».
     — Как это? — не понял я.
     — А вот так. Пойдет — и пойдет.
     — Но это же какая-то работорговля, вам не кажется? — искренне возмутился я. — И даже хуже! Потому что задаром!
     — Да ну, какая там работорговля. Поговорим с твоим Борхесом о книгах, ученостью померяемся, выясним, у кого жень больше… Он же у тебя начитанный вроде? — это был «китаец».
     — Начитанный. Хотя и несколько… хм… однобоко.
     Признаюсь честно: темные меня изрядно напугали. Хотя вообще-то напугать меня нелегко. И про это я сейчас расскажу одну историю.
     
История шестая, о пороге чувствительности
     Приехал я однажды к родителям в гости, в город Витебск, на побывку.
     Дело было весной, накануне майских.
     Мать наготовила горы еды — словно бы я не один приехал, а прихватив весь мужской состав бара «Лейка». Одних драников она нажарила килограмма три. И холодца наварила таз. Оливье нарубила целый чан. Ну и зеленого борща наварила на всю улицу…
     Неудивительно, что, обожравшись всего этого, я слег на целые сутки — сначала переваривал, затем страдал изжогой… Короче говоря, когда мой папа предложил мне проехаться на дачу на его стареньком «фольксвагене», заценить мамины тюльпаны и прочую утомительную сельскохозяйственную идиллию, я был вынужден отказаться. Ну не то чтобы совсем «отказаться»… Но временно отказаться, клятвенно заверив родителей, что когда я как следует отойду от дороги и обжорства, обязательно приеду и помогу чинить крышу веранды, где живет родственница-квартирантка Люся.
     В общем, родители оставили меня одного в квартире, а сами поехали за город. Нужно было что-то там сажать, что-то там подвязывать и окучивать.
     Выпроводив маму и папу, я первым делом спустился в магазин за хреновухой, в которой белорусы знают толк. К хреновухе я взял пива — разумеется, на следующий день. Поскольку сдачи у продавщицы с типично полесским именем Вольха не было, на сдачу я взял диск «Сотня Лучших Фильмов Ужасов», который продавался как «сопутствующий товар»…
     В общем, взял. Вставил диск. Сел напротив телика, откупорил водочку и стал наслаждаться одиночеством — стыдно признаться, но родители страшно истощили мою психику своими увещеваниями, квазиделикатными зондированиями темы «а как у нас с невестой?», своими страхами («а вдруг противогаз не все фильтрует?») и вообще всем тем, чем так славится старшее поколение.
     Я выбрал фильм наугад — не глядя на название. И включил на воспроизведение.
     Это был фильм «Ночь среди зомби 3».
     Накатил. И принялся смотреть.
     Четверо незадачливых американских школьников из городка Джонсбург (штат Иллинойс) поехали в лес на вылазку. Поставили палатки на старом кладбище. Напились. Вели богохульные беседы. А ближе к полуночи началось. Сначала, как водится, съели мальчиков, потом принялись за девочек. Вопли, визги, кровища на пол-экрана, потом опять вопли, рев, рык, выстрелы…
     Очень смешной фильм! А зомби в нем такие трогательные-трогательные, почти как в жизни! И с первых же кадров видно, что в роли зомби — безработные артисты американских варьете! Потому что настоящие, реальные зомби движутся совсем не так, уязвимы совсем не в тех местах и вообще… не такие!
     В общем, фильм совокупно с хреновухой поднял мне настроение. И я решил посмотреть еще один. Тем более название звало и соблазняло: «Кровавый понедельник в голубом Париже».
     Мне, по пьяной лавке, почему-то подумалось, что слово «голубой» как бы намекает на то, что мочить будут каких-то там геев, которых, по слухам, в Париже немало… Но оказалось, слово «голубой» там чисто для красоты. Даже допускаю, что переводчик как-то не так с китайского перевел.
     Да-да, фильм был китайским…
     Пока мерзкие французские летучие ведьмы вынимали своими когтистыми лапами кишки из невинных китайских бизнесменов, их детей и жен, я поедал мамины драники на кухне, время от времени поглядывая на происходящее на экране в гостиной. Чтобы получше слышать, я подкрутил громкость.
     Как я лег спать — не помню. Но помню, что настроение у меня было блаженным. Надо сказать, после реалий нашей дорогой Зоны я напрочь утратил способность воспринимать фильмы ужасов как таковые, то есть всерьез.
     А с утра ко мне явился… участковый. Он взял под козырек, представился, смерил меня тревожным взглядом и осведомился:
     — Что тут происходит?
     — В смысле? — не понял я, почесывая пальцем небритую щеку.
     — Соседи жалуются. Говорят, у вас тут какие-то драки… Крики…
     — У меня «драки»? У меня «крики»? — не понял я.
     — Да. Аглая Пална из сто третьей квартиры даже выразила подозрение, что вы убили своих родителей!
     — Я? Родителей? Убил? — Я ушам своим не верил. Что еще за бред!
     — В общем, я хотел бы осмотреть квартиру! — твердо сказал участковый, держась за кобуру.
     «Интересно, что у него там? Пистолет? Пугач? Или муляж из фанеры?»
     Однако сопротивляться блюстителю закона у меня с похмелья не было ни сил, не желания.
     Милиционер прошелся по комнатам — кстати, везде стараниями моей фанатичной матушки было идеально прибрано, — заглянул в ванную, сунул нос на кухню, где в раковине кисла вчерашняя посуда и… удалился. Было видно, что он глубоко задумался о чем-то своем.
     «Странное происшествие, — подумал я. — Соседка из сто третьей квартиры, судя по всему, сумасшедшая!»
     Но когда явился поп из местной церкви, отец Юлиан…
     — Мир этому дому, — ровным бархатным голосом сказал отец Юлиан, поглаживая массивный нательный крест, контрастно выделяющийся на фоне черной рясы. — Прихожане обратились ко мне с просьбой проведать вас и разузнать, не нужна ли помощь в душевной смуте?
     — В душевной? Смуте? — от неожиданности я проглотил соленый огурчик, не жуя.
     — Да. Сказывают, кричите по ночам. Бога зовете.
     Ну и так далее.
     Только во время беседы со степенным отцом Юлианом до меня дошло, что всему виной мои зомбо-мувиз. Ну и, конечно, папины навороченные колонки.
     Да, я не воспринимаю эту чушь всерьез. Да, для меня это не триллеры — а так, комедии для самых маленьких. Но для других, для многострадальных соседей по городской многоэтажке, все эти крики-рев-стоны — очень даже всерьез! Ведь никаких других криков-рева-стонов они никогда не слышали! И, что называется, слава Богу.
     Когда священник ушел, явились соседи слева. А потом соседи справа. И Аглая Пална из сто третьей квартиры — проверять, не вылупились ли еще из яиц, отложенных прямо мне в живот, маленькие ктулху.
     Закрыв за ними дверь, я понял: пора что-то менять.
     Я целый год не ходил в Зону. Ну, может, не год. А десять месяцев и двенадцать дней. Тоже в общем-то немало.
     
     
Глава 15. Прорыв на Пятый энергоблок 
     
     I'm gonna make you, shake you, take you
     I'm gonna be the one who breaks you
     Put the screws to ya my way
     Yeah, come on come on, come, make my day
     «2x4», Metallica
     
     Высоко задрав нос, наш «Зодиак» задорно рассекал зелено-серые воды канала.
     Местами по каналу стелилась призрачной сеткой какая-то нездоровая зыбь. Кружились ленивые водовороты — они обозначали точки, где притаились гравитационные аномалии. Вода, которая вырывалась из-под винта нашего катера, противоестественно пенилась, будто в ней был растворен товарный вагон стирального порошка.
     Когда утром прорывались ко второй насосной, я такого за водой в этом канале не замечал. Впрочем, допускаю, не замечал только потому, что все мое внимание было поглощено адской электрической бурей, насланной на нас «Монолитом».
     Нашим рулевым был Тополь. Еще со времен своего военсталкерства на Речном Кордоне он управлялся с моторными лодками преотлично. И даже майор Филиппов, не склонный разбрасываться комплиментами, похвалил его уверенную манеру править.
     В свои телохранители Филиппов выбрал дюжего ефрейтора Шестопалова, вооруженного пулеметом «Печенег». Шестопалов молча сидел на скамье рядом с Тополем и бдительно поводил стволом пулемета, сообразуясь с маневрами нашей посудины — мало ли кто притаился на враждебном берегу?
     За все время нашего рейда я не слышал от Шестопалова ни одного слова. И не будь я точно уверен, что в армию калек не берут, я бы подумал, что он немой от рождения. (Потом-то Шестопалов разговорился, каждый раз балуя нас с Тополем словечками из лексикона самых отпетых «пацанов на местности», вроде всяких там «размотать» в смысле «убить» и «расшатать» в смысле «побить».)
     Тяжелый, навевающий самые дурные предчувствия туман, вообще характерный для окрестностей ЧАЭС, вместе с началом сумерек начал неумолимо сгущаться. Мы отплыли от второй насосной станции всего лишь метров на двести, когда в недоброй серой мгле утонули оба берега канала — и северный, и южный.
     Отчасти на этом и строился наш расчет. Мы надеялись, что либо противник вовсе не сможет нас обнаружить до самой телепортации, либо наш скромный кораблик будет расценен не как диверсионно-штурмовое средство, а как посыльное.
     Дело в том, что вход в подземную часть второго теплообменного канала находился уже там, где наш основной магистральный канал сворачивал на север, устремляясь к огромному искусственному пруду-охладителю. А потому недоброе око, наблюдающее за нами, скажем, с крыши Пятого энергоблока, могло бы заподозрить, что мы позорно покидаем поле боя, направляясь на дальний берег Припяти.
     В этих действиях на принципе скрытности был лишь один минус: мы не включали прожектора и стереглись использовать активные инфракрасные приборы ночного видения. Поэтому мы запросто могли проскочить вход в подземную галерею второго канала. А второй канал должен был вывести нас непосредственно к порталу, обещанному на карте, которую мы получили от «Монолита» вместе с гранатометами «Раумшлаг».
     — Костя, принимай, наверное, правее, — вполголоса сказал я. — А не то поворот прозеваем.
     — Да рано еще, — вполголоса ответил Тополь. — Я хорошо запомнил, когда сюда плыли. Там ориентир приметный — из воды торчат два сросшихся аркой дерева. Примерно как на Аллее Висельников.
     — Вот так даже? — удивился я. — И как я мог такое проглядеть? А впрочем, понятно: молнии, адреналин, не до деревьев было.
     — Вот именно, — согласился Тополь.
     Подтверждая правоту моего друга, из тумана проступили очертания того самого двойного дерева-арки. Разумеется, оба плеча арки были уже мертвы — ни листьев, ни почек. Кора и та облезла, обнажив гладкие, мучнисто-белые стволы.
     Костя сбавил скорость и круто забрал правее, двигаясь почти под прямым углом к оси канала.
     Надо отдать должное его глазомеру и интуиции, он очень точно вывел наш «Зодиак» на створ второго канала.
     Это гидротехническое сооружение, повторюсь, было здесь упрятано в бетонный тюбинг, который тянулся в сторону Пятого энергоблока метров триста, и только после этого канал выходил под открытое небо.
     Из-за этого нам предстояло короткое, но чертовски давящее на психику путешествие по подземной реке. По Стиксу, пилять…
     — Фара хоть работает? — поинтересовался Филиппов у Тополя, когда наш катер прошел первые метры этого самого Стикса.
     Костя повозился с соответствующими тумблерами на приборной панели и в носу нашего «Зодиака» вспыхнуло карманное солнце. Повозился еще — и вспыхнули два добавочных.
     Когда могучие ксеноновые люмены разорвали радиоактивную тьму, на душе у меня стало полегче. Казалось бы, объективно от света ничего не меняется. Ни количество кровососов этим светом не уменьшить, ни аномалии не проредить. Но на свету и мутанты, и аномалии воспринимаются не как лютые, необоримые хозяева ночи, а как злогребучее дневное недоразумение, пусть и избыточно энергичное, но с которым можно и нужно эффективно бороться!
     
     И все же было страшно. Признаюсь: страшно до обморока!
     По трещинам, змеящимся вдоль сводов канала, над нашими головами проносилось что-то невидимое и жуткое. Оно издавало этакое похрустывающее шуршание. Не то куски брезента друг о друга трутся, не то зерно пересыпается из мешка в мешок… Но откуда там взяться брезенту, на бетонном потолке? А зерну?
     Иногда за кормой что-то увесистое плюхало — я подозреваю, так сомы-мутанты, сопровождавшие нас, выражали свое нетерпение. Мол, давайте падайте скорее в воду, мы вам устроим первосортный массакр в духе линейки старых триллеров «Пираньи».
     В то же время как опытный сталкер я был просто обязан закладываться на все мыслимые и немыслимые аномалии. Поэтому каждые пять секунд моя рука отправляла в полет увесистый болт.
     Ничего, впрочем, не происходило. Болт летел, летел и падал. Как положено.
     И когда мне уже начало казаться, что я впустую расходую комплектующие, очередная железяка круто забрала вправо, резко увеличила скорость и с невероятной силой врезалась в бетон!
     Но она не звякнула! И не грюкнула! А мягко и податливо, как будто была вылеплена из пластилина, влипла в бетон! И чуть помедлив, настолько раскалилась, что потекла вниз под действием силы тяжести!
     — Ахтунг, братва, — тихонько сказал я.
     Тихонько — потому что таков один из законов выживания в Зоне: если уж уперся носом в аномалию, дурак, так сделай себе одолжение, веди себя потише, не гневи духов местности.
     Но Косте специальное приглашение не требовалось. Он бросил руль влево, застопорил двигатель и вслед за тем дал полный задний ход.
     Спустя несколько мгновений «Зодиак» прекратил поступательное движение и замер на месте, неспешно поворачиваясь боком.
     Мы с Костей настороженно всматривались в сторону невидимой аномалии.
     Я бросил еще два болта.
     Оба болта тотчас влипли в бетон и… со шкварчанием, как яйца на раскаленной сковороде, растеклись по нему неряшливыми кляксами! Похоже было, что неведомая гравитационно-термическая аномалия вдобавок ко всему еще и набирает силу! «Раскочегаривается», как говорим мы, сталкеры.
     Я попытался нащупать проход левее.
     Один болт. Другой. Третий.
     Увы! Невидимая рука аномалии перехватывала мои болты в любой точке тоннеля и швыряла вслед за предыдущими, в бетонную стену.
     Ну а в следующую секунду все мы поняли, что эта костлявая рука ухватила и нас. Катер развернуло кормой вперед и повлекло… к безымянной, но неотвратимой гибели!
     — Шестопалов, давай ее гранатами! — скомандовал, как ни странно, майор Филиппов.
     Я бы никогда не отдал такого приказания. Ну что могут гранаты сделать с аномалией, роковое действие которой мы наблюдали?
     Но перечить майору я не стал — чем бы дитя ни тешилось!
     «Дураку ведь ясно, — подумал я, — что если эта аномальная дрянь мгновенно расплавляет толстые стальные болты, она тем более превратит и корпус, и взрывчатую начинку гранаты в раскаленное, но совершенно безопасное для нас месиво».
     Ефрейтор, конечно, думать был не обучен. Он послушно достал из кармана разгрузочного жилета гранату РГО. Приведя ее в состояние боевого взвода, он аккуратным навесным броском отправил гранату в направлении той самой точки на бетонной стене, где болты превращались в пластилин.
     Вслед за чем произошло странное и необъяснимое: аномалия полностью проигнорировала гранату. Она не перехватила РГО, как перехватывала стальные болты, а позволила ей пролететь по обычной траектории и уйти под воду!
     Тут бы нам и точно конец, потому что осколкам гранаты, конечно, хватило бы энергии, чтобы пробиться сквозь сравнительно тонкий слой воды и порезать на ленточки наш резиновый «Зодиак», а может, и наши бесценные тушки.
     Но ровно в ту же секунду прямо перед нами… открылся портал!
     Во всех известных мне сталкерских описаниях порталов в районе ЧАЭС (сам я на ЧАЭС раньше не ходил и никаких порталов не видел) они фигурируют как стоящие вертикально овальные зеркала из некой жидкой субстанции, в которых при приближении человека начинается лучистый водоворот. Слова в описаниях, конечно, могут различаться. Но все сталкеры сходятся на том, что в портале обязательно есть какой-то вихрь, воронка и тому подобное круговое движение.
     А вот портал, открытый для нас «Монолитом», совсем не походил на зеркало из жидкой субстанции. И ничего такого в нем не вертелось.
     Портал выглядел как огромный, величиной с грузовик, экран старого электронно-лучевого телевизора, по которому отчего-то забыли показать передачу.
     По моей коже поползли мурашки. От мысли, что в этот «телевизор» нам сейчас придется живьем заплыть, делалось не по себе. Ведь по большому счету нет для любого нормального человека ничего более омерзительного, чем зазеркалье телевизионной реальности.
     Но Филиппов подобной ерундой себе мозги не загружал. А может, просто любил смотреть телевизор.
     — Полный вперед! — скомандовал он, махнув рукой в сторону портала.
     Взревел мотор и наш «Зодиак» на всех парах ухнул в неизвестность — опережая на доли секунды рвущиеся из-под воды осколки гранаты РГО.
     
     Экстренно спасая нас от «пластилиновой» гравитационно-термической аномалии, «монолитовцы» были вынуждены сместить входную точку портала почти на двести метров.
     И, стало быть, настолько же сдвинулась расчетная выходная точка.
     К счастью, машинный зал Шестого энергоблока (сосед, легко догадаться, Пятого) должен был иметь поистине циклопические размеры. Поэтому котлован, вырытый под его фундамент, имел площадь в четыре футбольных поля. И что очень важно для нашего плана, был полностью заполнен дождевой (а может, и грунтовой) водой.
     Так что мы все равно оказались в пределах расчетной акватории, хотя и на другом ее конце.
     Что же касается Z-координаты нашей телепортации, или, проще говоря, высоты над уровнем моря, то она имела погрешность в три метра. Вот почему все мы обнаружили себя вместе с нашим «Зодиаком» в непроглядной толще воды!
     Хорошо, что на нас были изолирующие костюмы с замкнутым дыхательным циклом. И вдвойне хорошо, что «Зодиак» — это надувная лодка с впечатляющей положительной плавучестью, а также кучей конструктивных водоотливных уловок, благодаря чему ее не топят даже многометровые океанские волны!
     В общем, хвала Кришне, через несколько секунд удушающей клаустрофобии все мы оказались на поверхности искусственного озера, верхом на нашей верной лодочке.
     Открывшийся вид впечатлил даже вашего покорного слугу.
     Наш «Зодиак» всплыл в поражающей воображение техногенной Венеции! Над недвижными черными водами, источающими призрачное, тягостное для человеческой психики рубиновое сияние, возвышались ровные ряды разновысоких бетонных постаментов. Это были основания несущих колонн машинного зала Шестого энергоблока, который, в отличие от машзала Пятого, не успели в свое время, до Первой Катастрофы, вывести выше фундамента.
     Слева от нас возносился на десятки метров и терялся в пугающе низких тучах монструозный подъемный кран. Я, конечно, много раз видел эти знаменитые подъемные краны ЧАЭС, но никогда не задумывался над тем, насколько же они превосходят обычные устройства, применяемые в строительстве жилых домов, размерами и мощью…
     Еще один исполинский кран рухнул лет пять назад — от старости (об этом судачили во всех сталкерских барах и даже писали в прессе далеко за пределами Зоны).
     Теперь его сожранный ржавчиной остов горбатился, подобно скелету ископаемого ящера, перекрывая акваторию водоема по центру.
     Еще два крана — пока еще не ставшие добычей времени — были еле видны в густой мгле по правую руку от нас.
     А вот и наша цель: Пятый энергоблок, «Пятерка».
     Энергоблок был, так сказать, задником этих великанских декораций. И неудивительно, что в этой позиции «Пятерка» напоминала Замок Темного Властелина, откуда растекается по всякой себя уважающей фэнтези-эпопее воля чертовски неленивого Мирового Зла.
     Пятый энергоблок походил на «Двойку» только в самых общих чертах. Он казался (да и был) новее. В то же время, как любое незавершенное сооружение из железобетона, не покрашенное и плиткой не облицованное, Пятый энергоблок смотрелся дотом-переростком из какой-нибудь фортификационной системы вроде линии Маннергейма. И в этом доте, можно не сомневаться, пытливого исследователя наверняка дожидается десяток-другой скелетов в истлевшей униформе…
     
     Была дорога каждая секунда.
     Тополь не хуже моего знал, куда нам следует направляться. Так что «Зодиак», тихонечко урча двигателем на малом газу, двинулся на юг, к фермам рухнувшего крана.
     К слову, мой ПДА работал как-то странно. Он не показывал присутствия мутантов в ближайших окрестностях, но при этом весь передний сектор поля зрения прибора равномерно светился, как будто…
     …Как будто вся южная часть водоема была битком набита живыми организмами! И притом аномальными! Какой-то бред…
     — Ну и местечко, — пробормотал Филиппов. — Скорей бы пенсия, честное слово…
     — Я тоже так каждый раз говорю — про пенсию, — признался я. — Но потом каждый раз возвращаюсь в Зону. Правда, не сюда, а в места поспокойней.
     Хотя я отказывался верить показаниям ПДА относительно совершенно необъяснимых количеств биомассы в той части пруда, куда направлялся наш катер, я, конечно, невольно вглядывался в черную толщу воды. И мне даже пару раз почудилось, что где-то там, на пределе чувствительности человеческого глаза, я вижу какое-то слабое свечение, какие-то формы, похожие то ли на большие кленовые листья, то ли на подвижную сеть трещин во льду.
     Но стоило мне сморгнуть, как эти таинственные светящиеся формы растворялись в небытии.
     В то же время нельзя было забывать о нашей главной задаче: уничтожении вражеского логова. Тем более что катер прошел остов рухнувшего крана и за очередной колоннадой бетонных кубов открылись проемы в исполинской стене Пятого энергоблока.
     Узкие вертикальные проемы, не меньше десятка. То ли это были предусмотренные проектом световые окна, которые строители впоследствии намеревались забрать стекло-кирпичом, то ли проемы носили сугубо технологический характер и на финальном этапе строительства их должны были наглухо замуровать бетоном — не знаю и знать не хочу. Главное, что в стене «Пятерки» имелись отверстия, чьи размеры были достаточно велики для того, чтобы туда залетел смертоносный глубоковакуумный снаряд, выпущенный из гранатомета «Раумшлаг»!
     А еще сквозь эти проемы, по идее, можно было разглядеть внутренности энергоблока.
     Однако, когда мы проплыли еще несколько метров, я присмотрелся и увидел: все эти «окна» забраны изнутри непрозрачным стеклопластиком. После ремонта в своей хибарке я знал: стеклопластик — материал не из дешевых. Что же это получается, кто-то вложил в облагораживание Пятого энергоблока деньжищи? Хм…
     Впрочем, чему удивляться? Ведь тут работает тот таинственный арендатор, о котором говорили темные сталкеры. Уж, наверное, он старался сделать условия своей работы возможно более комфортными!
     Я понял, что пришла пора посоветоваться с майором Филипповым.
     — Товарищ майор, — понизив голос, сказал я, — мы достигли рубежа открытия огня. По крайней мере такова информация моего источника. Теперь решение за вами. Мы можем попробовать разбить выстрелами стеклопластик в проемах и поразить элементы генного процессора сквозь них. Не уверен, что получится, конечно.
     — А какая альтернатива?
     — Второй вариант — для начала прорваться внутрь «Пятерки» и вести огонь уже внутри наверняка.
     Я почему-то был уверен, что Филиппов выберет второй вариант (дескать, очень рискованно, зато более надежно!). Но майор когтями вцепился в первый.
     — Обсуждать тут нечего. Стреляем в стеклопластик! — не раздумывая, приказал он.
     Согласно заранее распределенным ролям, верзила Шестопалов занял место за рукоятями наведения пушки-миномета «Брандт». Жилистый, но поразительно сильный для своего возраста Филиппов принял от него пулемет «Печенег». Ну а мы с Тополем взялись за «Раумшлаги», подаренные «Монолитом», вслух жалея, что этих экзотических орудий разрушения у нас в отряде только два, а реактивных гранат с глубоко вакуумными боевыми частями к ним всего пять, и, значит, расходовать их следует крайне осмотрительно.
     — Огонь! — скомандовал Филиппов.
     Агрессивно закрякал «Брандт».
     Деловито застрекотал «Печенег».
     Под воздействием яростной стали, которую изрыгали машины массового убийства в руках Филиппова и Шестопалова, стена энергоблока запылила, посыпалась бетонная крошка.
     Но это как раз совершенно не радовало — поскольку свидетельствовало о высоком проценте промахов. Ведь нашей целью был вовсе не капитальный железобетон стены, а хрупкий пластик в технологических проемах!
     Вот когда из туч бетонной пыли брызнули черные клинья и сюрикены пластика, мы с Тополем заулыбались и взяли «Раумшлаги» на изготовку.
     Да только беда: завеса пыли тем временем стала такой плотной, что за ней совершенно не различались пробоины в стеклопластике! Куда целиться из «Раумшлага», чтобы наверняка попасть в проделанную очередями дыру?
     Меж тем необходимо было с горечью признать, что наша разведывательно-диверсионная группа окончательно раскрыла факт своего присутствия в глубоком тылу противника (так-то вот, друзья — только свяжись с военными, и сразу начнешь излагать не как нормальный человек, а как бортовой самописец).
     Проще говоря, мы спалились. И, похоже, начинали выхватывать по полной.
     
     Существо, которое явилось по наши души, я видел в Зоне впервые.
     Это был своего рода хамелеон — ну, в том смысле, что ни на какое другое известное мне животное существо похоже не было. (И потом, припомнил я, именно о хамелеонах говорили трое темных из «Монолита»!)
     Этот царь-хамелеон имел гигантские размеры — не меньше десяти метров, если считать вместе с хвостом. Но, несмотря на столь внушительные габариты, мутант каким-то непостижимым образом умудрялся бегать по стене (не иначе как гравитационными артефактами пообедал).
     Тело твари было, как и положено настоящему хамелеону, переменчивых цветов: они следовали за тоном поверхности, на которой существо в данное мгновение находилось.
     Пальцы мутанта были снабжены присосками. На спине топорщился острый гребень. А спицы кожистого воротника вокруг шеи оканчивались светящимися каплевидными утолщениями.
     Когда воздух между утолщениями зашипел от ослепительных дуговых разрядов, я понял, что это какие-то особенные электрические органы, как у ската торпедо.
     В течение пары секунд хамелеон разродился дюжиной шаровых молний, которые полетели к нам с впечатляющей, но умеренной скоростью стрелы, выпущенной из лука.
     Аллилуйя, братья! Гермокостюмы спасли нас от высоковольтного поражения! А вот у пушкоминомета «Брандт» сплавилась затворная рама. Также сдохли и все три фары нашего катера. На них-то гермокостюмов не было!
     К счастью, майор Филиппов не утратил самообладания и бил весьма точно.
     Ураганный обстрел твари из пулемета заставил ее с пугающей быстротой переменить позицию на стене Пятого энергоблока.
     Теперь монстр приблизился к нам еще метров на пятьдесят.
     И надо же такому случиться, что именно в ту секунду закончилась лента в пулемете! Лента на двести звеньев, едрить-колотить! А ведь она казалась бесконечной, как новогоднее телешоу…
     Ефрейтор Шестопалов со своими трогательными дворовыми чертыханьями («педосина!», «сучара!», «козлина горбатая!») бился над заклиненным затвором «Брандта».
     Мы с Костей, трясясь над драгоценными (поскольку малочисленными) глубоковакуумными боеприпасами к «Раумшлагам», не спешили тратить их и только успели выхватить свои автоматические пистолеты. А Филиппов лихорадочно менял ленту в «Печенеге».
     Стоит ли удивляться, что хамелеон, не испытывая с нашей стороны огневого воздействия, получил возможность рассуждать трезво. А порассуждав, решил устроить кому-то из нас небольшой холокост.
     Хамелеон распахнул пасть — ее размер превзошел все ожидания, она была, клянусь суперзадницей моей двоюродной сестры Люси, размером с тоннель метро — и выбросил вперед свой многометровый гуттаперчевый язык. При этом если язык нормального хамелеона к жертве приклеивается специальной присоской, то у биосинтетического монстра он работал не столь эффектно, зато более надежно: по принципу лассо!
     Язык обвил Шестопалова вокруг талии, как солист балета обнимает приму, и выдернул ефрейтора (сто десять килограммов натощак) из нашего катера!
     От ужаса у меня, что называется, упала планка.
     И я, прекрасно помня, что заряды «Раумшлага» во что бы то ни стало следует экономить, все-таки нажал на спусковую скобу.
     В тот миг мне меньше всего хотелось оказаться на месте Шестопалова (который, как легко догадаться, истошно орал). А больше всего мне хотелось, чтобы, если мне на месте ефрейтора оказаться все-таки придется, нашелся хоть кто-нибудь, кто поступит так же, как поступил я!
     К счастью для ефрейтора Шестопалова, голова монстра оказалась на дальней периферии зоны неметрического поражения заряда «Раумшлага».
     Эпицентр риманова катаклизма пришелся, как бы это поделикатней выразиться… на гузно исполинского мутанта.
     Так что гузно это вместе с парой цепких задних конечностей и всей брюшиной хамелеона немедля отправилось в запредельные тартарары. Туда же улетели десятки кубометров воздуха и кусок бетонной стены энергоблока. Громадный такой кусище, размером с дачный домишко полковника таможенной службы.
     Но, друзья мои, исчезновением некоторого объема пространства действие глубоковакуумных боеприпасов не ограничивается.
     Объемы пространства, близкие к границам риманова катаклизма, растягиваются, ведь природа, как учил еще великий греческий философ Демокрит, не терпит пустоты.
     Стальные балки рванулись к центру катаклизма завывающими на низкой ноте удавами.
     Передние конечности хамелеона резиновыми плетками бросились вслед.
     Сотни тонн воды всесокрушающим цунами ворвались в Пятый энергоблок. И вот уже где-то впереди заревела гулкая Ниагара.
     Мы успели только ахнуть «хренасе!», а наш катер, увлеченный разбуженной водной стихией, уже понесся к пробоине, нами же самими и проделанной.
     Я чувствовал себя как на рафтинге — опасно, быстро, сделать ничего нельзя и орать бесполезно.
     Мы, однако же, орали.
     Орал даже флегматичный сухарь майор Филиппов. Как видно, живо представил себе, что будет, если наша лодка перевернется на боковой волне. То-то добрые сомики-мутанты нашим мясцом попируют!
     
* * *
     
     Падение с высоты пятиэтажного дома могло бы запросто убить любого, но нас спасло подпружиненное ребрами жесткости дно «Зодиака».
     В неведомых подреакторных закоулках, куда мы низверглись, плавать на «Зодиаке» было, конечно же, невозможно.
     Слишком тесно, слишком много хлама и железяк с зазубренными краями.
     Поэтому как только наша суперлодка ткнулась носом в первую же баррикаду из чугунных чушек, мы поспешили нашу лодку покинуть. Вода здесь доходила почти до пояса и продолжала прибывать.
     Я с изумлением обнаружил, что по-прежнему сжимаю в руках «Раумшлаг», а на моей груди в специальном холщовом подсумке по-прежнему висит глубоковакуумная граната к нему.
     Костя тоже умудрился сохранить и «Раумшлаг», и все свои боеприпасы к гранатомету числом три, как бы подтверждая: профессиональную хватку не пропьешь!
     А вот стрелковку мы с Тополем всю утопили к чертовой бабушке — это да. Исключая разве что пистолеты в кобурах скрытого ношения — оружие последнего шанса.
     — Никто не ранен? — спросил Филиппов.
     — Разве что психически, — прокряхтел я. — Перезаряжайте пулемет, товарищ майор, и пойдем.
     — Куда пойдем-то?
     — То есть как это куда? — На меня невесть откуда вдруг сошло олимпийское спокойствие. Говоря эти слова прямо посреди обители зла, я улыбался умиротворенной, доброжелательной улыбкой Будды. — Куда сказали «монолитовцы». Генный процессор подрывать!
     Мы находились в подреакторном коридоре. Вопросы о направлении задавать было глупо — направление было одно. Называлось оно «вперед».
     Я пошел первым, чтобы сразу установить как можно более высокий темп движения. Мне было совершенно очевидно, что наш единственный козырь — внезапность.
     Вторым, с пулеметом наперевес, двинулся Филиппов. Сутулый и худой, он походил на старого гончего пса, которого одна лишь любовь к хозяину заставляет трусить за очередным худосочным зайцем.
     Костя оказался замыкающим, ему не привыкать.
     Через двадцать шагов коридор уперся в Т-образный перекресток. Я, не задумываясь, свернул направо.
     Еще через двадцать шагов нам улыбнулась удача: мы пришли к наклонной бетонной потерне, снабженной лестницей. Которую, учитывая крутой угол наклона потерны, следовало бы назвать скоб-трапом. И счастье: скоб-трап был цел-целехонек! Его не сожрали ни ржавчина, ни аномалии!
     Я с облегчением покинул ледяную воду, которая доходила нам уже до груди. Даже просто перемещаться на такой глубине с дополнительным весом — занятие крайне изматывающее.
     
     
Глава 16. В реакторном зале 
     
     The bell that rings inside your mind,
     Is challenging the doors of time,
     It's a kind of magic,
     A little bit of magic…
     «А Kind of Magic», Queen
     
     Лезть пришлось долго — казалось, скоб-трап ведет прямо на Луну!
     Мы дважды достигали промежуточных площадок, от которых расходились горизонтальные трубы с остатками коммуникаций. Но ничего интересного для нас — дверей, проходов, мостков и тому подобного — не наблюдалось.
     И лишь когда мышцы наших ног буквально задеревенели от однообразного усилия, я наконец уперся головой в люк.
     — Похоже, восхождение окончено, — сказал я тихо. — И сейчас начнется совсем другой сюжет.
     — Это если люк с той стороны не заперт, он начнется, — с иронией ответил майор Филиппов. — А если заперт, то начнется сюжет «спуск».
     Но люк заперт не был.
     Двинув люк правым локтем, этаким лихим танкистским движением, будто я проделывал это по десять раз на дню, я легко сдвинул его в сторону и ловко выскользнул из потерны. За мной проследовали мои спутники.
     Тополь еще только поднимался с четверенек, а я уже зарядил «Раумшлаг» последней остававшейся у меня гранатой и осмотрелся.
     Мы находились… прямо в реакторной!
     Я не верил своим глазам!
     Ну и везение! Вот спасибо тебе. Зона-кормилица!
     Над нашими головами, похожий на летающую тарелку инопланетян, сильно побитую метеоритным дождем, нависал тот самый реактор.
     Точнее, не «нависал». Он, строго говоря, покоился на могучих железобетонных тумбах. Каждая тумба была высотой в два человеческих роста и имела ширину грузовика.
     От реактора исходило тепло и… какое-то очень бытовое, непафосное дребезжание, будто над нами находилось не чудо атомной техники двадцатого века, внутри которого размещается чудо биоинженерной техники века двадцать первого, а кипящая на плите кастрюлька с борщом, чья алюминиевая крышка истерично позвякивает на пару.
     Я бросил косой взгляд на приборы — как ни странно, радиационный фон был невысоким.
     Монстров тоже не видать…
     А химические показатели? Снова же в норме! Хотя нам, обладателям гермокостюмов, это было в общем-то по фиг.
     Однако на душе было очень тревожно.
     — Это он? — спросил Филиппов.
     — Да, — ответил я.
     — С виду обычный реактор типа РБМК-1000. Никакой не этот ваш… генный…
     — Там, видать, внутри все переоборудовано. Места-то полно. И удобно — укромность полная. Защита от радиации. Экранировка от пси-воздействий. От Выбросов. Куча железа…
     — Все равно никогда не понять мне этих психов, — с какой-то не соответствующей моменту горечью сказал Филиппов.
     — Обращаю ваше внимание, товарищи однополчане, — это был голос Тополя, — что стрелять мы не можем. Нас отделяет от реактора такая мизерная дистанция, что если мы сейчас пустим в дело наши «Раумшлаги», то провалимся в нелинейное инферно вместе с нашей целью!
     — Реакторная, слава богу, большая, — сказал я, красноречиво указывая Косте на дальний, плохо освещенный угол зала. — Поэтому предлагаю: быстрыми перебежками движемся туда, расстреливаем эту дуру к едрене фене и топаем к своим, во вторую насосную. А оттуда — домой. Ну а дома я вам драников напеку, по старинному семейному рецепту. Водки тяпнем, сходим, в конце концов, к девочкам в клуб…
     — А Шестопалов что?! Шестопалов? Бросим его? — судя по лихорадочному блеску глаз майора, он и слышать не хотел ни про какие драники, не говоря уже о клубе.
     — Поищем его, конечно. Если судьба — найдем… Если нет — будем надеяться, он сам как-нибудь выкрутится. Не дошкольник ведь, а машина убийства.
     Филиппов несколько раз рассеянно кивнул — дескать, согласен, а куда деваться?
     
* * *
     
     Итак, мы вышли на финишную прямую.
     Реактор РМБК-1000, внутри которого скрывался заветный генный процессор, серебрился перед нами на расстоянии выстрела.
     За нашими спинами была дверь в коридор. Вот сейчас распистоним объект — и по этому коридору до лестницы, по лестнице вниз…
     — Вы готовы? — спросил Филиппов у нас с Тополем.
     — Я — да!
     — А я… секундочку, — пробурчал Тополь. — Что-то у меня, похоже, аккумулятор расконтачился от наших заплывов.
     — Ладно, некогда разбираться, — раздраженно сказал я. — Давай мне сюда свои гранаты, выпустим все из моего ствола.
     Стоило мне сказать это, как где-то на головокружительной высоте, под самым потолком внушительного зала, зажглись яркие белые прожектора.
     Реакторная сразу же зрительно увеличилась в несколько раз.
     Одновременно с этим малоприметные, сливающиеся с фоном бронешторки, закрывающие ниши на стенах, поползли вверх. За ними открылись небольшие комнаты вроде аппаратных в кинозале.
     Только вместо кинопроекторов каждая такая «аппаратная» содержала трехметровые стальные воротца, похожие на рамки металлоискателей в аэропортах.
     Было там и еще какое-то вспомогательное оборудование, нечто вроде больших механических лопат, я не рассмотрел толком. Тем более что моим вниманием сразу же завладел человек, появившийся из глубины самой дальней от нас «аппаратной».
     На незнакомце был белый халат. Из-под нижнего края халата выглядывали потрепанные джинсы, а из горловины торчал ворот старомодной серой водолазки. Человеку было на вид лет сорок пять, а может, и больше — волосы его были полностью запорошены сединой. Правда, спустя минуту я понял, что это не седина, а просто полная депигментированность — судя по цвету кожи и глаз, человек был альбиносом.
     Он не был вооружен и казался расслабленным, чуть ли не рассеянным. При этом он отлично видел нас и, судя по всему, именно ради встречи с нами вышел на свет, так сказать, рампы.
     Хоть и был я в тот день задурен, как вокзальная кассирша накануне Нового года, а все же смекнул, что между появлением ученого альбиноса в халате и нашим желанием распистонить реактор из «Раумшлага» имеется непосредственная связь.
     Как оказалось, я не ошибся.
     Стекло «аппаратной» опустилось. Незнакомец ступил на исполнительный орган устройства, которое я называю механической лопатой. И эта самая лопата аккуратно спустила его с пятиметровой высоты «аппаратной» на бетонный пол реакторного зала.
     Альбинос подошел к нам совсем близко и с неискренней улыбкой офисного карьериста произнес:
     — Разрешите представиться, меня зовут Бен. Бен — сокращение от Вениамин, как я пишусь в паспорте. Моя фамилия — Тау. Скажу сразу, что это не еврейская, а немецкая фамилия. Поэтому, если хотите, можете называть меня «фашистом». — Альбинос усмехнулся. — Но вот от антисемитизма попрошу воздержаться.
     Внимательно слушая хорошо поставленную речь альбиноса, я тем не менее продолжал заряжать «Раумшлаг». И перевел взгляд со своего оружия на говорящего только тогда, когда зеленый светодиод над спусковой скобой просигнализировал о полной готовности гранатомета к стрельбе.
     Альбинос тем временем продолжал, мелким профессорским шагом выходя на директрису огня и как бы невзначай становясь прямехонько между нами и реактором:
     — Сейчас вы, уважаемые господа, находитесь в лучшей биотехнической лаборатории человечества. Ее создателем, бессменным директором и ведущим научным сотрудником являюсь я, Вениамин Тау, вот уже пять лет. У меня никогда не было врагов. Даже недоброжелателей — и тех не было! Но теперь, когда мои эксперименты как никогда близки к завершению, враги появились. И судя по тому, что они смогли направить сюда вас, людей весьма профессиональных, это могущественные враги из высших эшелонов мирового правительства.
     Я пожал плечами. «Монолит» уж точно не относился к «высшим эшелонам мирового правительства». Что за мировое правительство без океанских яхт, глобальных финансовых рычагов и запасного мальтийского гражданства? А как могут полагаться на мальтийское гражданство темные сталкеры, которые — что известно всем заинтересованным лицам — за границами Зоны прекращают свое физическое существование в течение нескольких часов?
     Было ясно: альбиноса, что называется, «звездит». Надо сказать, в этом он нисколько не отличался от приснопамятного владельца научно-исследовательского комплекса «Наутилус» доктора Севарена. (И это в очередной раз убедило меня в том, что правильно, правильно я бросил универ! Все стоящие ученые — люди с всеохватной «манькой величкой»!)
     Итак, меня упоминание о «могущественных врагах из мирового правительства» только развеселило. А вот майора Филиппова — обеспокоило и даже рассердило.
     По крайней мере без всякого предупреждения он взял да и выпустил в альбиноса Тау длинную очередь из своего пулемета!
     Завизжали рикошеты.
     В ближайшей «аппаратной» со звоном лопнуло стекло.
     Одна из многочисленных труб, прилепившихся к стенам реакторной, прыснула свистящей струйкой горячего пара.
     А вот альбиносу… Альбиносу не сделалось ничего!
     Он лишь улыбнулся еще шире, пригладил белые волосы на темечке и развел руки в стороны. Мол, извините, ничем не могу помочь.
     Филиппов протер кулаком глаза — не галлюцинация ли? — потом позеленел от злости и, обернувшись ко мне, спросил:
     — Что за фигня? Это не человек, а голограмма?
     — Человек. Просто «подсолнух» у него, — отмахнулся я.
     В отличие от майора я в Зоне такие чудеса видал. И не раз. Да и сам с артефактом «подсолнух» имел дело — добывал его, оберегал, продавал…
     — Ваш товарищ совершенно верно заметил, — оживился альбинос. — При мне имеется артефакт «подсолнух». И не один, а сразу три. Так сказать, целый подсолнечный бронежилет. Что снижает вероятность попадания в меня пули до семнадцати миллионных долей процента… В общем, убить меня из пулемета вам не удастся, — резюмировал ученый.
     — Тогда стреляй из «Раумшлага» по реактору, — потребовал от меня Филиппов. Как видно, он решил не вступать в переговоры с подозрительным господином в белом халате.
     Понять майора было можно. От меня он знал, что Голос Монолита назвал генный процессор Пятого энергоблока источником атакующих нас мутантов. Также было достаточно легко связать с генным процессором вчерашних двухметровых стрелков, которые лупили по нам из юаровских сверхтяжелых винтовок NTW-20. А поскольку Вениамин Тау сам назвался директором «самой лучшей биотехнической лаборатории человечества», то следовало признать, что этот субъект исключительно опасный злоумышленник.
     Так чего слушать гада? Валить его!
     Собственно, в главном я разделял точку зрения майора. Другое дело, что сталкерская выдержка не велела мне совершать столь уж резких движений. Ясно же, что тут какой-то подвох!
     И точно.
     — Из «Раумшлага» тоже лучше не стрелять, — доброжелательным до елейности голосом доктора из телерекламы пилюль заявил альбинос. — Я бы, во-первых, хотел довести наш с вами разговор до конца. А во-вторых, судьба вашего товарища, ефрейтора Шестопалова, напрямую связана с сохранностью генного биопроцессора. Если вы повредите его, ваш друг умрет.
     Стоило альбиносу упомянуть ефрейтора Шестопалова, как ушедшая вверх бронешторка открыла очередную «аппаратную», залитую явно ради пущего драматического эффекта нервным рубиново-алым светом.
     В аппаратной находился обнаженный Шестопалов — я сразу узнал его дюжие стати. Ефрейтор стоял вертикально-хотя, судя по выражению лица, пребывал в бессознательном состоянии.
     При этом ефрейтора сзади поддерживало то самое устройство, которое я за неимением лучших слов называю большой механической лопатой. От многочисленных датчиков, прилепленных к телу Шестопалова, тянулись провода к «раме металлоискателя» (такие же, напомню, можно было видеть и в других открывшихся помещениях). По периметру «металлоискателя» циркулировал мягкий желтый свет.
     — Что вы с ним сделали, сволочи?! — взревел майор Филиппов.
     — Ничего не сделали. Взяли несколько экспресс-анализов, — невозмутимо отвечал альбинос.
     — А зачем вам его анализы, мать вашу за ногу?! — это был уже Тополь.
     Я знал, он ненавидит долгие беседы непонятно с кем и быстро начинает раздражаться. Хорошо, что исправный гранатомет у меня, а не у него!
     — Анализы, молодой человек, нужны для расшифровки генотипа.
     — А расшифровка?!
     — А расшифровка показала, что ефрейтор Шестопалов являет собой редчайший образец человеческой особи, чей генотип подходит для наших целей на девяносто шесть процентов. Это самый высокий показатель из всех, виденных мною ранее!
     — И что это за такие цели, для которых Шестопалов подходит?! Как обычно, алчете мирового господства? Вербуете помощников? Создаете армию идеальных солдат?
     — Насчет господства это вы верно подметили. Однако лично я мечтаю господствовать над человеческой природой. А мир — он мне ни к чему. Я как ученый привык находиться по преимуществу в своем внутреннем мире, — как-то особенно проникновенно произнес альбинос, проводя рукой по своей сухой белой шевелюре. — Но это не мешает мне желать счастья миру внешнему! Сейчас поясню: все попытки создать совершенное и социально справедливое государство обречены на провал, потому что умозрительно идеальную общественную структуру пытаются навязать биологически несовершенным, неидеальным особям. Будь они, эти особи, более сознательны, целеустремленны и, так сказать, идеальны, многие потерпевшие фиаско проекты — например, коммунистический — имели бы шансы выжить. И не только выжить, но также довести начатое отцами-основателями до конца.
     — До конца света? Или до рая на земле, так же известного как Полдень Двадцать Второй Век?
     — Скорее до рая, — усмехнулся Вениамин Тау. — И не в двадцать втором веке, а уже в двадцать первом.
     Юмора он, похоже, не понял. Ну и черт с ним. Говорил Тау, однако, вещи достаточно занятные, чтобы мне стало интересно.
     — То есть вы здесь намерены сделать генно-модифицированного человека? Как генно-модифицированный картофель, который не едят колорадские жуки?
     — Аналогии очень грубые, но в целом верные, — согласился альбинос. — Я использую абсолютно уникальное самодельное оборудование, которому я дал название «генный процессор». Оборудование это основано на сложнейшем каскаде аномальных артефактов Зоны. Оно позволяет мне брать любые элементы генных структур и тканей от нескольких доноров одновременно, рекомбинировать их множеством различных способов и на выходе получать синтетическое существо быстрее, чем за минуту. Целое огромное существо весом в десятки килограммов — из одной-единственной синтетической, сгенерированной ab ovo клетки. Да-да, господа! Время в моем генном процессоре течет в сотни тысяч раз быстрее, чем в нашем с вами мире! — Глаза альбиноса блеснули сумасшедшинкой, хорошо известной мне по винтажным научно-фантастическим фильмам и общению с доктором Севареном.
     — Сам-то я родом из сибирской деревни Усолье, — это вдруг вступил подозрительно спокойный майор Филиппов. — Окончил военное училище, про науку знаю только из телевизора. Может, поэтому я ни хрена не могу взять в толк, зачем вам здесь кровососы?
     «Какие еще кровососы? Он что, с дуба рухнул?» — подумал я.
     Филиппов ткнул указующим перстом во вторую справа «аппаратную» и я невольно перевел взгляд туда.
     Раньше в той стороне было темно, именно поэтому она не заинтересовала меня сразу. Видимо, свет зажегся позднее, когда я был полностью поглощен байками альбиноса Тау. И этот свет озарял весьма неприглядную картину.
     В рамке, струящейся теплым желтым светом (подобной той, где мариновался спящий ефрейтор Шестопалов), стоял матерый кровосос. Он тоже пребывал в забытьи. Щупальца его безвольно висели, глаза были прикрыты. Но ощущение опасности и неизбывного ужаса от мутанта исходило такое же точно, как и от его бодрствующих собратьев.
     Альбинос тоже обернулся в сторону, куда указывал Филиппов. На его лице появилось выражение пылкой материнской нежности. Никакого отвращения, похоже, кровососы просвещенному ученому-генетику не внушали.
     — Да будет вам известно, дражайший наш сибиряк, кровососы дают прекрасный генетический материал. Они неутомимы, неустрашимы, чрезвычайно целеустремленны, когнитивно развиты и главное… они бесполы! Вы когда-нибудь видели кровососа, который запорол бы свою политическую карьеру из-за некстати трахнутой секретарши? Или, может быть, вам известен кровосос, бросивший семью и троих детей ради первой любви с сайта «Одноклассники»? То-то же!
     Тут в мой мозг закрались первые подозрения. А что, если эти самые «новые» мутанты — речные водоплавающие зомби, «розовые» кровососы и прочие необычные твари, из-за которых начальство полковника Буянова затеяло весь сыр-бор, — и есть не что иное, как генетически модифицированные Вениамином Тау мутанты? И эти мутанты скорее всего появились не сами по себе, а как результат многочисленных попыток господина Тау улучшить мать-природу? Не на это ли, кстати, намекали темные?
     Я поделился своими подозрениями с альбиносом и товарищами.
     К моему величайшему удивлению, ученый не стал отпираться в духе «я не такая, я жду трамвая».
     — Да, все верно! Эти несчастные существа родом из моей лаборатории. Но вы поймите, поймите, дорогой мой человечек, что наука — это искусство возможного. И это возможное становится возможным лишь через эксперимент, который подразумевает неудачи. Поиск оптимального решения проходит через множество ошибочных промежуточных результатов. И не вина этих кровососов, что они были ошибкой…
     — Да я и не собирался винить кровососов, честно говоря. — Я даже как-то смутился. — Я просто хотел ясности!
     Майор Филиппов тяжело вздохнул и отер со лба пот тыльной стороной ладони. Его лицо, казалось, постарело за время нашего рейда лет на десять. Что ж, Зона способна загнать в гроб даже самого физически сильного и морально устойчивого человека.
     Филиппов посмотрел на альбиноса как на вредное насекомое и зло сказал:
     — Ладно. Научно-популярных лекций хватит, наверное, на сегодня. Я хочу знать, когда мы сможем забрать нашего ефрейтора Шестопалова?
     «Когда-когда… Ставлю десять против одного, что никогда. Знаем мы эти эксперименты! Фокус-покус-чирвирокус — и там, где был здоровый мужик, после эксперимента остается пускающий слюну овощ. Это в лучшем случае! Потому что в худшем остается труп».
     Мы с Костей переглянулись. В его стальных глазах я прочел: он того же мнения по вопросу.
     Однако мы с Тополем… в очередной раз ошиблись!
     — Я полагаю, — сказал альбинос Тау, как-то очень театрально приосаниваясь, — что своего товарища вы сможете забрать минут этак, — он посмотрел на свои навороченные часы, — через десять. Как раз отойдет наркоз, машина введет ему стимулирующую сыворотку. Потом он выпьет горячего чайку, я пожму ему руку… И, собственно, все!
     Филиппов на глазах повеселел. Даже плечи его развернулись. Как видно, он тоже мысленно списал Шестопалова в «безвозвратные потери».
     — Мы бы тоже не возражали выпить чайку. Можно и чего-нибудь покрепче, — намекнул я.
     А почему нет? Все равно ведь ждать! И главное: они из нашего ефрейтора брали генетический материал, так пусть хоть вискарика нальют!
     — Разумеется. Сейчас распоряжусь, — степенно кивнул Тау.
     Он поднес к губам правое запястье, на котором красовался приметный золотистый браслет, и скомандовал в него:
     — Немедленно три кресла, три чашки кофе и три раза по сто… нет, по двести… кашасы из моего бара.
     Я наклонился к Костиному уху и тихонько спросил:
     — Напомни мне, чисто как любовник бывшей жены минигарха, а что такое эта… кашаса?
     Костя сделал лицо красавчика из молодежной рок-группы, прочистил горло и горячим полушепотом сказал:
     — Кашаса, мой недалекий друг, это крепкий спиртной напиток, изготавливаемый в Бразилии на основе стеблей сахарного тростника.
     — То есть ром?
     — Ну типа как бы да, но все-таки нет. Все-таки кашаса!
     — А на вкус?
     — Ну типа как ром. Но все-таки не ром!
     — Понял. Ждем жидкость на экспертизу, — подражая Вениамину Тау, заключил я.
     Подручные альбиноса оказались не по-человечески расторопными — первыми вкатились (сами вкатились!) из какой-то боковой подсобки три удобных кресла со спинками и подголовниками. К правому подлокотнику каждого кресла был пристегнут небольшой складной столик. На этих-то столиках и красовалось заказанное.
     Все кресла расположились в паре метров от нас.
     Я заметил, что себе альбинос сиденья не попросил — как видно, рассчитывал не только ездить нам по ушам своими лекциями, но еще и веско расхаживать перед нами на манер ведущих популярных передач про науку для детей и юношества.
     — Прошу присаживаться, господа, — галантно предложил Тау.
     Нас два раза просить не надо было — за этот день мы напрыгались как кенгуру.
     Я с наслаждением подал пример беспечности и гедонизма, устроив свою задницу в центральном кресле и пригубив — да-да, ту самую кашасу, которая оказалась ну просто обычным ромом, помноженным на оголтелый пиар!
     Рядом со мной плюхнулся Костя, тоже мастер спорта по гедонизму.
     Майор Филиппов с наиподозрительнейшей миной сел последним. К кашасе, насколько я мог заметить, он и вовсе не притронулся.
     Боялся, что ли, умышленного отравления? Так, откровенно признаться, загандошить нас этот чокнутый профессор мог и безо всякого яда. Достаточно было выпустить на нас еще одного языкатого хамелеона — братца того, который схватил Шестопалова, а потом лишился половины тела от взрыва глубоковакуумной гранаты «Раумшлага».
     Что? Какой еще братец хамелеона? Вот о чем, возможно, спросите вы.
     А такой. Ну кто, скажите, поверит, что профессор сделал себе только одного боевого монстра? Я лично не верю. Потому что я — бдительный. А вот, кстати, сейчас историю про это расскажу. Под кашасу-то.
     
История седьмая, о плюшевом мишке
     Эту байку я еще никогда не рассказывал. Хотя она не байка, а, строго говоря, быль, произошедшая в лично моей, чрезмерно богатой событиями жизни. В принципе эта байка характеризует меня с хорошей стороны. Почему же я ее не рассказывал? Тут психоаналитик надобен, чтобы на этот вопрос ответить…
     В общем, дело было в далеком две тысячи мохнатом году, когда я, тогда еще не Комбат, а Сэнсэй (я вроде говорил, что была у меня по молодости такая претенциозная кличка?) попал в мясорубку из разнообразных неприятностей.
     Вначале я угодил в руки к бандосам, которые присвоили весь мой трудовой хабар.
     От бандосов я кое-как сбежал, но недалеко — попал в лапы к военсталкерам.
     Те передали меня милиции (в те годы был такой порядок).
     А в милиции меня под конвоем препроводили в Особый Комитет По Делам Нарушений Периметра.
     В Комитете меня должно было принять некое официальное лицо, призванное избрать меру пресечения — то ли штраф, то ли пятнадцать лет на урановых рудниках.
     Шучу, шучу. Но дело и впрямь могло тюремным заключением окончиться, и притом нисколько не условным.
     Меня долго везли в офис этого самого Комитета. Потом я долго сидел в очереди. И наконец, оказался в кабинете Того Самого Лица.
     На руках у меня были наручники. Самые настоящие. Стальные.
     От наручников крутило суставы. И было очень гадко на душе. Все те ужасы, которыми пугали меня мои интеллигентные мама и папа, вдруг всплыли в моей душе как живые. «Доигрался, Владимир? Вот сейчас как сядешь годиков этак на пять!» — вещал внутренний голос внутреннего прокурора.
     Должностное лицо оказалось женским. Причем достаточно привлекательным, хотя привлекательность эта была из разряда «неброских». Волосы «комиссарши» (так я окрестил ее про себя) были забраны в неприметный пучок, на бледном лице не было и следа косметики.
     Одета комиссарша была в серый деловой костюм. Из украшений — два жемчужных «гвоздика» в ушах. Ногти коротко острижены. Никаких улыбочек. Голос стальной, без интонаций, как у робота.
     У меня даже возникло подозрение: а вдруг она киберженщина? В те годы как раз предрекали появление первых удачных сигомов, о чем много трындели в прессе и по телику.
     — Садитесь на этот стул, Владимир Сергеевич. Меня зовут Елена Игоревна, — своим ровным голосом представилась комиссарша. — Сейчас я буду задавать вам вопросы, а ответы вводить в свою базу данных. Надеюсь, эти ответы будут осмысленными и достаточно лаконичными. Тем для обсуждения у нас много, а времени у меня крайне мало.
     Работала она очень профессионально. Прессовала меня так, будто все предыдущие годы своей жизни провела на секретных психотренингах ФСБ.
     Она буквально вырывала у меня признания. Когда я говорил что-то, по ее мнению, важное, она тут же отстукивала правой рукой информацию на клавиатуре компьютера, лежащей перед ней.
     Да, она делала это одной правой рукой. А левая ее рука зачем-то лежала будто бы на одном из выдвижных ящиков на совесть отполированного, заделанного «под ясень» стола. Что там у нее в столе? Может, кнопка вызова охраны? Да наверняка кнопка…
     Тем временем мою психику буквально раскатывали на бревнышки.
     — Ощущаете ли вы себя виноватым? Были ли у вас сообщники? Кому именно вы сбывали так называемый хабар? Известно ли вашей семье, чем вы сейчас занимаетесь? Как, вы полагаете, отреагирует ваша семья, если ей станет известно, что вы взяты под стражу?
     Вопросы сыпались градом. И каждая градина была с голубиное яйцо. Причем такое вот яйцо дополнительно ошипованное гвоздями.
     С каждой минутой этого допроса моя душа медленно дрейфовала в ледяное Море Уныния.
     Я смотрел в холодные голубые глаза этой Елены Игоревны — безвозрастной, бесстрастной и кажется что даже бесполой во вкусе Бена Тау-и понимал: я крепко влип, мне не выбраться, мои дела настолько плохи, что надо побыстрее рассказать все, что от меня требуют, и молить о снисхождении.
     — В каком возрасте вы совершили свое первое незаконное пересечение Периметра? Известно ли вам что-нибудь о сталкерах из Китайской Народной Республики? Как вы тратили вырученные за артефакты суммы? По какому адресу прописаны? Зарегистрированы?
     Я был в состоянии глубокого гипноза. Я выкладывал все. Цифры, факты, подробности, относящиеся к делу, и подробности, к делу не относящиеся.
     Нет, я не оговаривал себя. И даже старался не закладывать других. И все же мое поведение полностью противоречило той стратегии, которую я наметил для себя поначалу (я, разумеется, собирался ограничиться сакраментальным «не припоминаю», «не знаю», «эта информация мне не известна»).
     В общем, я отвечал. Я пел соловьем. А все почему? Потому что был морально сломлен. Сломлен видом, голосом, озоново-пластиковым запахом бездушной киберженщины. Комиссарши без эмоций. Не знающей ни доброты, ни сострадания. Передо мной сидел вдруг заговоривший человеческим голосом Уголовный Кодекс. О чем говорить с брошюркой УК?
     Уверен, все это закончилось бы плохо. Я точно начирикал бы себе на пару месяцев тюряги. Но меня спас мой сталкерский ботинок. Грязный, на толстой рифленой подошве, с высокой, до самой голени, шнуровкой. Я вдруг заметил — развязался шнурок. И решил завязать его.
     Дождавшись небольшой паузы в стальном потоке скрытых обвинений и вопросов, я наклонился и… зачем-то поднял глаза, пока мои руки возились с шнурком и скобами.
     Я увидел неожиданно полные ноги Елены Игоревны, обтянутые телесного цвета шелком колгот. Я увидел серую юбку Елены Игоревны, едва закрывающую ее гладкие колени. И я увидел левую руку Елены Игоревны, которая… гладила небольшого плюшевого медвежонка!
     Медвежонок сидел в верхнем ящике стола, наполовину высовываясь из него. Искусственный мех, из которого его сшили, наверняка был очень приятным на ощупь! Это была дорогая игрушка с умными бусинами черных глаз и вышитым язычком. Недаром же она так нравилась Елене Игоревне!
     Но главное — рука моей комиссарши гладила игрушку с такой женственной нежностью! Столько доброты и участия было в каждом этом касании!
     И тут у меня вдруг случилось настоящее прозрение. Так сказать, инсайт. Я вдруг понял, что передо мной сидит никакая не «комиссарша», не хладнокровная мучительница, посаженная здесь специально для того, чтобы высосать из меня побольше признаний и тут же на их основании упечь меня на нары. А простая девчонка после юридического института.
     Что у этой девчонки, хотя она довольно миловидная, нету ни мужчины, ни парня (ибо в противном случае неясно, почему этому плюшевому медведю в клетчатом комбинезончике на двух пуговицах, пусть даже и симпатичному, достается столько нежной ласки).
     Я вдруг понял, что по вечерам Елена Игоревна превращается просто в «Еленушку» или на худой конец в «Ленку». Я представил себе, как она снимает свой серый деловой костюм, вешает его на плечики, надевает байковый халат, как она достает из холодильника кастрюльку со сваренным вчера куриным супом и разогревает его себе на ужин…
     И ясно же, что Елена Игоревна вовсе даже и не хочет зла мне лично, она просто идет по списку вопросов, составленным для нее куда более старыми и опытными товарищами, тоже, вполне возможно, нисколько не кровожадными, лысеющими, пьющими болельщиками киевского «Динамо»…
     Мое сердце буквально разрывалось от смеси противоречивых эмоций. С одной стороны, от нежности и умиления в отношении Елены Игоревны, которую я вдруг разгадал. С другой стороны, я ощущал что-то вроде великого внутреннего освобождения. После того как я увидел бурого медвежонка, ушки которого почесывала девичья рука, я больше ничего не боялся. Ни киберженщины, ни Комитета, ни суда, ни штрафа.
     Я широко улыбнулся своей метаморфозе.
     Я посмотрел на Елену Игоревну взглядом ангела. Расправил плечи. Вдохнул полной грудью.
     — Что случилось, Владимир Сергеевич? Вам плохо? — ледяным тоном осведомилась Елена Игоревна, по-прежнему удерживая левую руку под столом.
     Но меня было уже не провести.
     — У меня все хорошо. Просто я отказываюсь от всех предыдущих показаний.
     — Что значит отказываетесь?
     — Я находился под воздействием обезболивающего, — не моргнув глазом, соврал я. — А значит, был не в себе. А значит, мои показания — это бред гражданина, находящегося в измененном состоянии сознания.
     В голубых глазах киберженщины мелькнуло разочарование — как же, столько пришлось набрать… и оказывается, все напрасно… Она, конечно, быстро овладела собой. Но меня уже было не обмануть.
     В общем, в тот раз мне удалось не только переломить ситуацию в свою пользу, но и выйти на свободу следующим утром, отделавшись штрафом в десять минимальных зарплат! Я больше не боялся Елены Игоревны и вообще Комитета. Никто из них больше не имел надо мной власти.
     
     
Глава 17. Явление Уберменша 
     
     Hey hey mama said the way you move,
     Gonna make you sweat gonna make you groove!
     «Black Dog», Led Zeppelin
     
     — Теперь, когда между нами установилось что-то вроде взаимопонимания, — пророкотал Тау, обводя нас невидящим взором интеллигентного маньяка, — я наконец готов представить вам того, чье рождение потребовало от меня пяти лет напряженных исследований и усилий. Существо, во многом превосходящее нас и интеллектом, и силой, и моральными качествами. В прямом смысле слова — сверхчеловека!
     После этих слов те полуосвещенные и совсем неосвещенные ниши-«аппаратные», на которые мы раньше лишь бросали косые взгляды, осветились ярким светом. Мы вновь увидели Шестопалова и кровососа, но кроме них в «рамках металлоискателей» соседних ниш теперь обнаружились новые постояльцы.
     В одной высилась прозрачная цилиндрическая емкость, заполненная до середины неопознаваемой коллоидной субстанцией с неприятным фиолетовым оттенком. Возможно даже, это был ведьмин студень в каком-то специфическом фазовом состоянии.
     В другой рамке сиял внушительный стоведерный аквариум, который патрулировала аккуратная рифовая акула, с полметра длиной.
     А вот в третьей…
     — Народ, я вижу бюрера, — тихо сказал Тополь. — Но он вроде как спит.
     — Не могу понять, зачем этим сумасшедшим акула, — пробормотал Филиппов.
     — С акулой-то как раз ясно, — не удержался от ответа я. — Абсолютная резистентность к раковым заболеваниям плюс чудовищный иммунитет.
     — Я вот другого понять не могу насчет акулы, — встрял Тополь. — Почему всех усыпили, а акулу нет?
     — И это совершенно очевидно для такого прилежного зрителя канала «Энимал плэнет», каким являюсь я. Да будет тебе известно, Костя, акула — это такое существо, которое находится в непрерывном движении. Если она остановится, то сразу утонет! Потому что у нее нет рыбьего пузыря. И она выдерживает глубину за счет подъемной гидродинамической силы, которая возникает, когда акула плывет. Поэтому у акулы вообще нет режима «сон» — в нашем, человеческом понимании.
     Я заметил, что альбинос Тау смотрит на нас с учительским умилением. Мы и впрямь со стороны походили на группу старшеклассников, которых привели на экскурсию в океанариум. Только в руках у нас вместо попкорна было спиртное.
     — Пока вы обсуждали эти малозначимые подробности, — сказал альбинос, улучив минутку, — в процессоре происходило величайшие таинство генетического синтеза и сверхскоростного роста организма. И теперь я рад представить вам свое детище!
     В нижней части реактора наметилось какое-то сложное механическое движение.
     Выпростались несколько коленчатых труб…
     За ними потянулись телескопические штанги…
     …И в клубах стравливаемого жидкого азота, а может, и обычного водяного пара, к бетонному полу спустился алюминиевый ложемент.
     А в нем… как будто красотка в солярии, лежал… мужик!
     Кожа его была почти сплошь розово-белой, как у самого его папашки-альбиноса. Лишь по щекам, на плечах и на груди кое-где можно было заметить веснушки. Но веснушки эти были не шоколадными, а… кремово-розовыми!
     На шее, толстой, как у самого отчаянного качка, я заметил жаберные щели.
     А лицом красавчик походил… на нашего ефрейтора Шестопалова! Такого, я бы сказал, тщательно отфотошопленного Шестопалова.
     Чтоб они все сдохли, мичуринцы проклятые!
     — Что за странные на нем трусы телесного цвета? — спросил Тополь. — Хотя мля… это не трусы!
     Я присмотрелся. Врожденная стыдливость как-то отводила мой взгляд от генитальной зоны синтетического человека. Но после экспрессивного комментария Тополя я посмотрел.
     И увидел… увидел я… что…
     — Погодите! У него что же, нет гениталий?! — спросил я громко, обращаясь к альбиносу.
     — Нет. А зачем?
     Немая сцена, господа. Немая сцена!
     Но затем меня все-таки прорвало:
     — Теперь я понял, что вы имели в виду, когда говорили, что ваш сверхчеловек будет обладать качеством абсолютной моральности! Теперь я понял! Нет члена — нет и проблемы! Легко быть моральным, когда тебе ничего не хочется! Да вы, я смотрю, шутник! — Я не смог удержаться от хохота.
     — Прекратите истерику. Не вижу в этом абсолютно ничего смешного, — холодно парировал Тау.
     Хотя он и не подавал виду, но я почувствовал, что моя ремарка его здорово уязвила. Как видно, гениальный профессор уже привык рассматривать свое синтетическое дитя как объективно совершенное со всех абсолютно точек зрения.
     — И как его… так сказать, зовут? — осведомился майор Филиппов, с крестьянским презрением оглядывающим завозное диво.
     — Я назвал его Уберменш.
     — Как-то… не очень патриотично… назвать свое детище по-немецки. Не находите? — это был я.
     — А вы не находите, что задавать такой вопрос человеку с фамилией Тау как-то… не очень логично?
     Я пожал плечами. Кашаса сделала свое дело — я потихоньку снова становился человеком широких взглядов.
     
     Не помню, о чем именно мы препирались с Тау, когда с потолка в окружении водопадов мелких обломков упали вниз штурмовые тросы.
     По ним скользнули к бетонному полу реакторной серые тени бойцов неведомого мне подразделения.
     Они были экипированы в комбинезоны активной маскировки «Протей» и вооружены лучше, чем мог мечтать любой, даже самый богатый сталкерский клан.
     Самой простенькой стрелковкой были у них, на минуточку, бесшумные автоматы «Вал-2». Ефрейторы же с сержантами могли похвастаться и укороченными гаусс-автоматами третьего поколения «Ковров», и импортной крупнокалиберной дурищей М.Е.Т.А., и даже бундесовским экспериментальным мясорезным комбайном «Asche».
     Помимо означенной стрелковки я приметил неизвестный мне жирный дробовик (определенно какое-то хитрое нелетальное оружие) и два ранцевых огнемета.
     К счастью, группа захвата воздержалась от немедленного применения и своих мясорезок, и почти неизбежных в подобных мизансценах светошумовых гранат.
     И в общем-то их счастье. Потому что взведенный «Раумшлаг» я по-прежнему держал на коленях. Взрыв светошумовой шутихи меня, конечно, перепугал бы и заставил дернуться. После чего глубоковакуумный боеприпас, выпущенный из «Раумшлага», ушел бы точно по адресу в ближайший ко мне фас генного процессора. А это, в свою очередь, означало бы, что в зону нелинейного поражения попало процентов этак семьдесят бойцов группы захвата.
     Спецназовцы в «Протеях» — кто припав на одно колено, а кто и заняв положение для стрельбы лежа с упора — взяли всех нас на мушку из расчета не менее четырех стволов на брата.
     Я мгновенно и бесповоротно протрезвел.
     — Оружие на пол! — скомандовал человек, который, если судить по тембру голоса и интонациям, а я такие вещи секу четко, был у них за старшего. — В первую очередь это касается Владимира Пушкарева! Немедленно поставьте свой «Раумшлаг» на предохранитель, Владимир Сергеевич!
     «Владимир Сергеевич? Иманарот! Это ко мне обращаются! Но откуда им известно мое имя-отчество? И отчего этот одновременно и резкий, и флегматичный голос кажется мне таким знакомым?»
     Размышляя так, я, однако, не спешил ставить «Раумшлаг» на предохранитель.
     Что-то внутри меня подсказывало: этого делать не надо. Выполнить полученное требование означает оставить себя беззащитным в самом объективном смысле этого слова.
     А кому служат эти шустрики в комбинезонах «Протей»? Кто знает!
     — Владимир Сергеевич, я жду! — потребовал голос.
     В разговор вступил майор Филиппов:
     — Товарищ Комбат, не злите их. У них значительное численное преимущество. Да и вообще, это вроде наши.
     — Пусть человек, который выдвигает ко мне требования, сначала представится, — твердо, но в должной степени доброжелательно сказал я. — Хочу знать, кто меня разоружил.
     Командир спецназовцев некоторое время молчал. Наконец он поднял забрало своего шлема и, сделав в мою сторону несколько широких шагов, сказал:
     — Моя фамилия Рыбин. Мы с вами работали раньше. Не узнаете?
     «Как не узнать! Знакомый бриллиант в ухе… Какие-то смутные намеки на Организацию… Да, это он! Человек с глазами садиста!» — отозвалось у меня в душе.
     Но озвучивать про «глаза садиста» я, конечно, не стал.
     — Узнаю, — вымученно улыбнулся я. — Рад снова увидеться. Не ожидал, что вы тоже ходите в Зону. Во время нашего разговора в баре «Лейка» у меня сложилось ощущение, как теперь вижу, ложное, что вы человек сугубо кабинетного склада. Скорее стратег, нежели оперативник.
     — Это было правильное впечатление, — кивнул Рыбин. — Лишь чрезвычайные обстоятельства смогли заставить меня покинуть мой кабинет и явиться сюда.
     — Неужели то, что происходит здесь, так важно? — искренне удивился я.
     — В высшей степени! Здесь, на ЧАЭС, ничего более важного не случалось уже много лет. С тех самых пор, как были взорваны генераторы «О-сознания»! Скажу больше. Вся операция Анфора, форсирование Припяти и зачистка Пылающего Острова — все было подчинено одной цели. Все было сделано для того, чтобы я со своим взводом оказался здесь и сейчас.
     — Боюсь, полковник Буянов придерживается совсем других взглядов, — сухо заметил майор Филиппов, сверля Рыбина недобрым взглядом.
     — Полковник Буянов? А кто, по-вашему, рекомендовал его в командиры полка «Знамя дружбы»?
     — И кто?
     — Я.
     По лицу Филиппова было видно: Рыбину он не поверил.
     А вот я поверил. Потому что помнил, какие суммы заносил мне Рыбин в качестве платы за мои услуги.
     Полковник Буянов таких сумм, может быть, и не видел никогда вблизи. Ну а Филиппов, мужик, конечно же, хороший — не видел и подавно. Да, может, оно и к лучшему, картина мира целее будет.
     Тополь тоже был склонен поверить Рыбину. Даром, что ли, транжирил на пару со мной полученные от него суммы! И как всегда, Костю интересовали конкретные военно-тактические вопросы:
     — Скажите пожалуйста, товарищ Рыбин, так, значит, исходная боевая задача — уничтожить Второй энергоблок и прекратить катастрофически сильные Выбросы — была задачей фиктивной? А вся катавасия затеяна ради захвата этой лаборатории с генным процессором?
     — И да, и нет, — ответил Рыбин. — Нас действительно сильнее всего интересует уважаемый профессор Вениамин Тау. А также его… так сказать, биопродукция. Но лаборатория доктора технических наук Даниила Тау нам тоже очень важна!
     «Бляхопрядильный комбинат! Тут, на ЧАЭС, их двое, что ли, братцев-то?!» — ужаснулся я.
     — К счастью, — продолжал Рыбин, — группировка «Монолит», располагающая своего рода контрольным пакетом акций на ЧАЭС, растратила за текущие сутки свыше восьмидесяти процентов энергии своего Монолита. Почти вся эта энергия была разбазарена в попытках блокировать и уничтожить вашу, товарищ майор, разведгруппу. Так что теперь задача по проникновению во Второй энергоблок из принципиально нерешаемой стала вполне посильной! Надеюсь, уже через час мы нанесем визит и туда.
     «Ну разборзелись не на шутку… Я бы снял такой блокбастер: „Разборз генерал-майора Рыбина“. Или кто он там по званию? Явно же не какой-то там полкан!»
     — Подведу итог. — Рыбин обвел нас властным взглядом. — Вы, товарищи, блестяще справились со своими задачами. И можете быть свободны. Единственно что, — тут Рыбин нажал голосом, — я прошу вас, Владимир Сергеевич, все-таки снять с боевого взвода и сдать мне ваш «Раумшлаг».
     Звоночек тревоги в моей голове повторился. Притом повторился на еще более требовательной, пронзительной ноте.
     «Что-то тут не так… Но что?»
     Я бросил вопросительный взгляд на Тау-может, подскажет?
     Но Тау сидел на корточках, стиснув виски руками, в позе объятого горем погорельца. Я не уверен даже, слушал ли ученый то, что говорил Рыбин — он казался полностью исключенным из происходящего.
     Не знаю, как бы все обернулось, но в этот миг из ложемента… поднялся Уберменш!
     Он открыл глаза, как-то очень по-кошачьи потянулся, размял суставы и, ступая широко, вышел из-под реактора.
     Стволы спецназовцев метнулись к нему — хотя он был абсолютно наг и безоружен.
     Несмотря на своего рода новорожденность, выражение лица Уберменша было осмысленным и взрослым. Было ясно, что у этого существа есть интеллект, цели, ценности.
     — Я рад приветствовать вас, друзья, — приятным голосом популярного теледиктора произнес Уберменш, обводя нас всех плавным жестом. Ни дать ни взять, любимец публики на корпоративе. — Я внимательно слушал все, что здесь говорилось, и хотел бы поделиться с вами своей точкой зрения на происходящее…
     Это были единственные слова из речи Уберменша, которые я запомнил.
     Другие, между прочим, запомнили и того меньше. Потому что стоило исчадию генного процессора разговориться, как все мы впали в измененное состояние сознания. Как я понял впоследствии, слова, которые произносил Уберменш, проникали прямо в наше подсознание, минуя фильтры рационального мышления, и действовали напрямую на наши центры принятия решений.
     Уберменш действительно уродился сверхчеловеком. И его ораторские способности, унаследованные вместе с цветом кожи явно от папочки Тау, и его способность нравиться, умение мягко давить на психику — все это было стократ выше среднего.
     Смутно припоминаю, как он расхаживал между нами, как степенно рокотал его голос…
     Что же в результате, спросите вы?
     А много чего!
     Ну вот, например, спецназовцы Рыбина сложили оружие — как видно, сверхчеловек по-доброму убедил бедолаг, что терроризировать ученых нехорошо.
     Сам Рыбин как будто заснул с открытыми глазами — на лице его застыла экстатическая улыбка ребенка, впервые попавшего в парк аттракционов.
     Майор Филиппов снял с себя защитный гермокостюм и отдал его Вениамину Тау.
     А Тау, уже в гермаке, бросился за одежкой для сынули.
     Тем временем, как и обещал Тау, проснулся ефрейтор Шестопалов. Проснулся и тут же попал под обаяние существа, которому совсем недавно одолжил генетический материал.
     Ну а мы с Тополем допили кашасу, безобидно лыбясь по сторонам.
     А когда все мы пришли в себя, то обнаружили, что Вениамин Тау и Уберменш исчезли в неизвестном направлении.
     
     
Глава 18. Тау-2 
     
     Alchemist, man
     You know what it is, man
     «Return Of The Mac», The Prodigy
     
     Следует признать, что боевым нейролингвистическим программированием Уберменш владел в совершенстве. И отутюжил наши мозги не хуже молодого контролера.
     Как и после контузии пси-воздействием контролера, выражения лиц у всех были самые жуткие — в спектре от тяжелейшего похмелья до черепно-мозговой травмы.
     Один спецназовец мычал, как кретин, лежа на полу и уткнув лицо в сгиб локтя.
     Другого рыбинского архаровца громко и долго тошнило.
     Майор Филиппов, тертый калач, читал «Отче Наш» — как видно, выучился в «горячих точках» и успел усвоить, что дедовское средство это всегда работает.
     Что до нас с Тополем, мы выглядели, пожалуй, лучше всех. Но это, по совести говоря, не столько наша заслуга, сколько соответствующих артефактов, без которых я уже давно через Периметр не хожу, потому что знаю: психика — вещь хрупкая, а в Зоне ее всякий изнасиловать норовит.
     В какой-то момент мне просто надоело смотреть на все эти корчи, слушать все эти стоны, и я первым делом раздобыл для Филиппова новый гермокостюм — к счастью, нашлась стойка с тремя резервными полными комплектами. Уж не знаю почему сверхчеловек ими побрезговал.
     Затем я принялся ходить по реакторному залу этаким ангелом-вдохновителем, приговаривая:
     — Ну вот что, народ, подниматься пора… Да-да, это всех касается… Если кто пить хочет, у меня во фляге есть вода… Мужик, ты чего разлегся? Дома перед дуроскопом полежишь… А тут Зона, тут лучше стоять… С оружием наготове… Вот так, да… Уже лучше.
     Костя занимался примерно тем же: где надо подставлял плечо, помогал подняться, угощал сигареткой.
     Как я теперь понимаю, если бы мы с Тополем всего этого не делали, если бы не нянчились с несчастными, последствия явления хамелеона были бы куда более страшными.
     Да, вот я и проболтался: в реакторную явился хамелеон!
     Это было не то же самое существо, что своим язычарой умыкнуло ефрейтора Шестопалова из лодки. (Тому я отстрелил одну половину туловища и изувечил другую. Но ведь теоретически хамелеон мог бы обладать, к примеру, великолепными способностями к регенерации и самовосстановиться за полчасика!)
     К нам притащилась куда более крупная и по-иному сложенная особь.
     Этот, второй хамелеон, был в полтора раза длиннее. Вместо шейного воротника, оканчивающегося электрическими органами, он имел восемь раздельных кожных лепестков изумрудно-зеленого цвета, которые при необходимости скручивались в трубки и выплевывали в противника порции исключительно ядовитого секрета. Что же касается головы, то она была не ромбическая, а имела форму сильно вытянутого клина, что внешне роднило мутанта с аллигатором.
     Как и первый, этот второй мутант перемешался с исключительной быстротой. Еще не успела приземлиться сорванная его многотонным туловищем железная крышка потерны (из которой мутант, кстати, явился), а он уже обвил своим языком ногу спецназовца, мирно блюющего близ бетонной опоры реактора. Мгновение — и голова несчастного уже была размозжена о стальное днище РБМК-1000!
     В ту же секунду хамелеон обстрелял ядовитой кислотой обоих спецназовцев с автоматами «Вал-2» и, легко подпрыгнув, прилепился к борту биопроцессора на высоте третьего этажа.
     Где и замер.
     Тут бы его и принять в десять стволов! Но последствия пси-контузии не позволяли ввести в действие и два автомата, где уж там десять!
     Огонь открыли только Тополь из подхваченного с земли спецназовского пулемета М.Е.Т.А. и я из автоматического пистолета… вы уже догадались какого? Правильно, Стечкина!
     Не скажу, чтобы наши пули причинили хамелеону большой вред. Но по крайней мере он никого не сожрал в ближайшие три секунды — как видно, осмыслял, что за херня творится.
     А вот Рыбин повел себя совершенно безрассудно.
     Выхватив из ножен десантный нож, он бросился к хамелеону в самоубийственном желании одолеть его в рукопашной. Мне даже показалось, что Рыбин по-прежнему находится в гипнотическом сне, навеянном ловкими пси-манипуляциями сверхчеловека-без-гениталий!
     Уверен: Рыбин стал бы следующей жертвой мутанта.
     Но мне вдруг сделалось жалко этого немолодого и недоброго, но все же честного и справедливого человека с бриллиантом в ухе, от которого, между прочим, зависели жизни всех его бойцов!
     А еще я подумал, что если хамелеон сейчас оторвет Рыбину башку своим могучим гуттаперчевым языком, то все его пацаны попадут под мою ответственность. Типа сиротки, потерявшиеся в центре Зоны. Даром что до зубов вооруженные сиротки. А так как ответственностью я был за последний день сыт по горло…
     Короче, я издал боевой клич и, щедро поливая хамелеона из «стечкина», бросился наперерез Рыбину.
     Я повалил его в каком-то бесконечно длинном кинематографическом броске — так защитники прыгают на нападающих в американском футболе.
     Рыбин не сопротивлялся. Просто обмяк подо мной и даже позволил забрать нож.
     Стоило мне обезоружить его и поднять глаза, как…
     …Я окаменел от ужаса!
     Хамелеон, спрыгнувший с генного процессора, нависал надо мной с самым плотоядным выражением своих шарообразных, с вертикальной чертой, глазищ.
     Сейчас в воздухе просвистит его язык и…
     — Снежок, лежать!
     «Хорош Снежок. Ни одного белого пятна. Зеленый весь, с оранжевыми разводами… Наверное, радиоактивный снежок имелся в виду… Снежок, который будет идти над миром, погруженным в ядерную зиму», — некстати подумал я.
     Команда «лежать» прозвучала откуда-то сбоку, кажется, со стороны коридора. Но я, конечно, не стал поворачивать туда голову — моим вниманием по-прежнему владел могучий монстр.
     А монстр, вы не поверите, вместо того, чтобы совершить задуманное, замер и… лег!
     Он выполнил команду!
     Но чью команду? Команду своего хозяина?
     Я повернулся на голос.
     
     В ярко освещенной аппаратной стоял Вениамин Тау. Ну или человек, как две капли воды похожий на него. За исключением того, что одежда на нем была совсем другой: никакого халата, вместо него военный камуфляж, противогаз на груди, черные защитные очки-консервы.
     Голос новенького весьма походил на вкрадчиво-слащавый голос Вениамина. Но все же… был немного другим, прокуренным, что ли?
     Человек был безоружен. И это сразу расположило меня к нему — в Зоне начинаешь особенно ценить добродушных дурачков.
     — Не знаю кто вы, но спасибо! — громко сказал я, взглядом указывая на замершего хамелеона.
     — Я — Даниил Тау. Брат Вениамина, — с вежливой улыбкой мальчика из хорошей семьи сказал хозяин Снежка.
     — А где сам Вениамин? — спросил я в основном для поддержания разговора, потому что правда меня совершенно не интересовала.
     — Он со своим бесполым детищем предпочел оказаться подальше от господина Рыбина. И не могу сказать, что я его не понима…
     Я упреждающе кивнул. Дескать, тоже не маленький!
     — Я знаю, у вас тут был разговор, — продолжал Даниил, оставаясь в «аппаратной». — Точнее, я не только знаю о разговоре, но и слышал его весь, поскольку за этой лабораторией ведется круглосуточное видеонаблюдение.
     — А что, ваш брат не возражает? Может, он сюда проституток водит по пятницам…
     — Нет. У нас взаимное соглашение о наблюдении. Я смотрю Пятый энергоблок, он смотрит Второй.
     — Выходит, — ахнул я, ошарашенный своей догадкой, — вы и есть хозяин Второго энергоблока?!
     — Выходит, так. И именно поэтому я здесь. Я пришел официально предупредить всех официальных, — Даниил старательно нажал голосом на слово «официальный» оба раза, — представителей мирового правительства, находящихся здесь, чтобы они не предпринимали попыток захватить Второй энергоблок в той же самонадеянной манере, в которой захватили Пятый. Мы с Вениамином, как вы заметили, близнецы. Но я родился на три минуты раньше. Может быть, потому что я старше, требования к безопасности работы и жизнедеятельности у меня значительно выше, чем у озорника Бена…
     — И даже монстр у вас покрупнее, чем тот, которого спустил на нас ваш младший братец, — не удержался я.
     — Конечно, — самодовольно улыбнулся Даниил. — Снежок почти на год опережает в развитии Шарика, которого вы два часа назад отправили на радугу выстрелом своего «Раумшлага».
     «Ну и клички! Снежок… Шарик… Ведь образованные же люди! А собак, тьфу… хамелеонов называют, как какие-то малограмотные тети дуси из села Среднежопинское… То ли дело наш элитно поименованный Капсюль!»
     — Сразу скажу, чтобы не ходить вокруг да около. Если кому-то из здесь присутствующих взбредет в голову штурмовать Второй энергоблок, его силы столкнутся с существами, по сравнению с которыми Снежок и Шарик — форменно собачки. Милые и ласкучие. Ну а кроме того, примите во внимание, что я, в отличие от своего брата, физик-экспериментатор, а не биохимик. Моя многолетняя работа была связана с самыми сокровенными тайнами времени и материи. А это значит, что так называемой совести и так называемых принципов у меня очень мало. Зато решимости отстаивать свою самостоятельность куда больше, чем у моего канадского коллеги Севарена — с которым мы, кстати, еженедельно соревнуемся в шахматы. Так что пустить ведьмин студень для меня — детская забава. Распространить его же воздушно-капельной взвесью, использовав как неотразимое боевое отравляющее вещество, — раз плюнуть. Держать экструзивно-метрический щит над «Двойкой», уводящий с траектории любые снаряды — пожалуйста! Не будь у меня подобных технических возможностей, я не смог бы здесь выжить. Даже при наличии доброй воли «Монолита».
     Тут к разговору присоединился Тополь. Пока мы трепались, он успел оправиться от ужаса, оттереть гермокостюм от крови, подобрать рабочий «Раумшлаг» и исполниться до краев своей фирменной боевитости.
     В общем, Костя сразу начал на Даниила наезжать.
     — Послушайте меня, господин хороший! — Костя нахмурил лоб и агрессивно расширил ноздри. — Вы можете фантазировать о неуязвимости своего Второго энергоблока хоть каждый вечер перед сном, чтобы лучше спалось. И я, конечно, верю, что вы легко выдержите штурм десятка гопников из «Свободы»… Даже, возможно, натиск пары взводов армейского спецназа. Но вы же должны понимать, что существует такая вещь, как орбитальная бомбардировка самыми обычными кинетическими пенетраторами… Вы же физик, говорите? Так и вспомните закон всемирного тяготения! Он работает против вас! Существуют, кстати, и боевые лазеры воздушного базирования… А также сверхзвуковые крылатые ракеты, подходящие к цели на скромной высоте, ниже вашего экструзивно-метрического щита! Вы своими выбросами здорово военных разозлили! Сегодня они выслали нас… Мы, ладно, согласимся, задание провалили… А вот завтра они соберут команду попредставительней! Если и те, вторые, не справятся, мощь удвоят, утроят… А все почему? Потому что Выбросы ваши, чуть ли не ежедневные — они реально всех заманали… Зона и так не курорт, а с вашими Выбросами она вообще превращается в ад! И для тех, кто ходит в нее, и для тех, кто ходящих ожидает!
     Как ни странно, но, если судить по позе и выражению лица Даниила, обличительный монолог Тополя его если и не усовестил, то по крайней мере заставил задуматься.
     — Да… Выбросы… Так все дело в них? Что ж, понимаю, там было чему разозлить военных! Да и ученых тоже… Но ведь и я неоднократно писал об этом на своем сайте, ведь это не напрасные мучения! Каждый Выброс знаменует шаг вперед, который делают мои исследования! — Даниил взволнованно ходил туда-сюда.
     — Извините, что перебиваю, — скромно проблеял я, — но как бывший физик-недоучка я хотел бы знать, что у вас за исследования. Ведь я же вашего сайта не читаю. Да и вообще никаких сайтов не читаю. Кроме тех, где анекдоты.
     Даниил посмотрел на меня, как на отставшего в развитии ребенка — этот взгляд был уже мне знаком по общению с Вениамином Тау.
     Но затем Даниил все же снизошел:
     — Речь идет о счастье всего человечества.
     «Ну, как обычно», — вздохнул я и приготовился к длинной лекции.
     — Да-да, вы, возможно, уже слышали похожие слова из уст моего брата. Но все дело в том, что мы с братом видим это самое счастье человечества по-разному. Мой наивный Бенька следует доктрине немецкого философа Фридриха Ницше и помешан на идее превосхождения человеческой природы. Я же считаю, что с человеческой природой — с ней-то как раз все в порядке! Просто человеческим хищникам регулярно не докладывают мяса. И оттого они вынуждены все время грызться между собой, раз за разом перераспределяя собственность и ресурсы.
     «Вона как кудряво выразился… „Перераспределяя собственность и ресурсы!“» — молча восхитился я.
     — Можно сказать и по-другому, — продолжал Тау. — Реальные производственные мощности человечества все время запаздывают за растущими потребностями этого самого человечества. Оттуда происходят все беды. Формула счастья в моей редакции выглядит так: материальное благосостояние человечества умножить на три. А лучше на пять. А еще лучше — на восемь. Это если умножение на пять не поможет!
     — Хорошая формула. Мне нравится! — улыбнулся я.
     Костя метнул на меня гневный взгляд — как на штрейкбрехера. И как мог ядовито осведомился:
     — И как же вы собираетесь удваивать мою вишневую «бэху»?
     Глаза Тополя сияли моральным превосходством. Он был уверен: ответа не существует!
     — Я собираюсь удваивать ваше BMW вишневого цвета методом темпорального удвоения Роттеншворца — Тау. Для этого мною создан аппарат, который я назвал Абсолютным Дупликатором!
     «Еще один мечтатель, итить его двести!» — вновь вздохнул я, еще глубже прежнего.
     — И где можно купить этот аппарат? — глумливо скривившись, спросил Костя.
     — Пока нигде. Но когда мои эксперименты окончатся и модель пойдет в массовое производство, дупликатор можно будет купить везде.
     — Позвольте… А зачем покупать дупликатор, если можно дуплицировать на дупликаторе соседа справа дупликатор соседа слева? — спросил я.
     Я подумал о дупликации баб. И мне стало весело до жути. Мне показалось, я вот-вот расхохочусь в голос — прямо над трупами, над пребывающими в шоке спецназовцами, над хрипящим во сне Рыбиным.
     — Не все так просто, молодой человек, — строго поджал губы Даниил. — Но в одном вы правы — сам глагол «купить» вместе с глаголом «продать» исчезнет из человеческой речи!
     — И наступит коммунизм? — вкрадчивым голосом старого циника спросил майор Филиппов. — Когда я был курсантом военного училища, мы коммунизм в училище проходили. Якобы Маркс сказал, что будет коммунизм, что работать будут только те, кому не лень, что все будет бесплатно и при этом всего будет до хрена… Вот к этому приведет общество ваш дупликатор, так?
     — Примерно. — Даниил криво улыбнулся.
     Филиппов, однако, вместо того чтобы продолжить ёрничать, вдруг резко посерьезнел и принялся ожесточенно крушить утопию Тау:
     — Если вы действительно этого хотите, и главное, если вы действительно это можете, вас убьют еще быстрее, чем я думал раньше. Потому что мафии торговцев недвижимости не нужны дуплицированные дома. А мафии торговцев нефтью — дуплицированный бензин. Продавцам майонеза хочется продавать майонез задорого, а не раздавать бесплатно дуплицированный. В общем, конец общественной жизни под названием «денег больше нет» — он никому не нужен.
     — Вы глубоко ошибаетесь! — воскликнул Даниил. — Это единственный путь для человечества, и только он может…
     Я приуныл. Я так и слышал еще полтора часа разглагольствований на политэкономические темы. Вот-вот оклемается Рыбин и тоже, конечно, подключится к базару — чему-то же его в высшей школе ФСБ учили?
     А там, глядишь, и у спецназовцев свое мнение есть, и у хамелеона не ровен час найдется что сказать, а вдруг он у них акселерированный, с интеллектом под стать человеческому?
     Какая-то часть меня даже предвкушала эту комедию абсурда. Все же лучше, чем думать о насущном: как выбираться, что в итоге сказать грозному и властному Буянову, как вытаскивать со второй насосной станции бойцов Филиппова, да и живы ли они там еще?
     И вот еще интересная тема: почему ефрейтор Шестопалов, жертва генетических экспериментов младшего брата Вениамина, стоит и смотрит в стену, как кататоник из психбольницы?
     — …и только отказ от собственности на средства производства сможет… — Даниил договорил до слова «сможет», когда рация у него на поясе тревожно запиликала.
     — Слушаю, — сказал альбинос в массивную черную трубку.
     Уж не знаю, что ему там сказали и кто это выходил на связь, но результат вышел довольно неожиданный. Тон Даниила враз переменился с тона университетского мечтателя на тон базарного деляги, исправно отстегивающего «крыше». И он сказал:
     — Ну так, народ, мне пора. Что я сказал о Втором энергоблоке, все слышали.
     При этих его словах погас свет. Весь свет вообще.
     В наступившей кромешной темноте я услышал команду:
     — Снежок, уходим!
     Совсем рядом со мной прошуршал своей сухой колючей кожей многотонный кошмар моих будущих сновидений.
     Даниил Тау проследовал за братом в волнующую неизвестность.
     
     
Глава 19. Мы делаем ноги 
     
     Hot ride in my air balloon
     Skippin fast right around the moon
     On a bullet train out of town
     Walking talkie, one hand down!
     «Hot Ride», The Prodigy
     
     — Всем включить тактические фонари! — скомандовал я.
     Тут надо заметить вот что. Я не люблю командовать и не получаю от этого никакого удовольствия. Может быть, поэтому судьба заставляет меня делать это так часто?
     С другой стороны, а варианты? Филиппов молчит. Рыбин — в отключке. Тополь — тот темноту любит, как я заметил.
     А остальные вообще как овощи на прилавке разлеглись. Будто не на ЧАЭС мы находимся, а где-нибудь в Болгарии, на каком-нибудь там блаженном Сланчевом Бреге. Чайки кричат, вылизывает ноги прибой, солнце клонится к закату, а впереди только тихое счастье: ужин по системе «все включено» и сон под шум абрикосовых деревьев.
     — У меня есть предложение, Костя, — сказал я своему напарнику.
     — Что за предложение?
     — Выпить кофе.
     — И кто же нам его сварит? Может, какой-нибудь, Пушок, брат Снежка и Шарика? — ядовито осведомился Костя.
     — Его нам сварит автомат. Вон он, видишь, мерцает красным и зеленым возле электрощита.
     — Можно подумать, у меня деньги на твой автомат есть.
     — Можно подумать, деньги тут нужны. Слышал, что тебе умный дядя говорил? Здесь работают над созданием коммунизма! А коммунизм — это когда все бесплатно, то есть даром! Я сейчас выстрелю пару раз в монетоприемник, и наступит у нас коммунизм. Капучино «Ленинским курсом». Латте «Третий Интернационал». И американо имени Двадцать Второго Съезда КПСС.
     — Ну, попробуй, — без энтузиазма откликнулся Тополь, даже не улыбнувшись моим старомодным шуткам. Но все же за мной поплелся. Я давно заметил, энтузиазм у него безразмерен, только когда речь идет о его собственных дурацких идеях.
     Однако мой дерзкий план удался.
     Уже через минуту мы с напарником наслаждались едва теплым, насквозь химическим (зато не генно-модифицированным, потому что там наверняка никогда не было ничего живого) капучино, вяло глядя на то, как сбиваются в снулую стаю спецназовцы Рыбина.
     Все они двигались медленно, зато много и безадресно ругались матом. Но наконец-то пришедший в себя Рыбин вмиг гальванизировал своих бойцов.
     — Взвод, слушай приказ! — гаркнул он. — Первое отделение — оцепить реактор! Второе отделение — установить наружное наблюдение за окрестностями Пятого энергоблока! Третье отделение — приступить к прочесыванию помещений согласно заранее разработанному плану! Лейтенант Марков, возьмите двух бойцов и немедленно найдите аварийный источник электричества. У нас тут еще масса дел. Фонариков нам будет мало.
     «Масса дел, — мысленно перекривлял я Рыбина. — Сейчас будут грабить награбленное. Снимать инфоносители, винты, ноутбуки, выгребать всю документацию, ломать сейфы, брать отпечатки пальцев… Короче, хорошо, что есть кофейный автомат. Потому что ждать, пока они тут все подметут и будут готовы уходить, придется минимум часа два. Это, правда, в случае, если мы решим их ждать…»
     Тем временем наш дорогой товарищ майор, как говорится, вошел в ситуацию. И обратился к Рыбину:
     — Вы меня, конечно, извините… Не знаю вашего звания и должности…
     — Знать их совсем не обязательно. Зовите меня просто Рыбин, — отвечал тот.
     — Товарищ Рыбин, — продолжил Филиппов смущенно, — мы всецело ваши союзники, но хотел бы довести до вашего сведения, что нам нужно уходить… Меня ждет вверенное мне подразделение.
     — Не имею возражений. Поступайте как знаете. Хотя лучше бы вам дождаться рассвета под нашей защитой.
     Филиппов вопросительно посмотрел на меня.
     Оно и в самом деле было бы лучше, подумал я. Но это тот случай, когда мне проще пройти по Зоне восемьсот метров, доверившись гарантиям троицы темных сталкеров, чем остаться в одном помещении с этим долбаным генным процессором еще хоть на четверть часа.
     Я хребтом чувствовал исходящую отовсюду угрозу.
     Угрозой лучился каждый килограмм реактора РБМК-1000. Ее источали стены, ею бликовали поляризованные стекла «аппаратных», ею был облицован потолок и пропитан цементный пол.
     В общем, я отрицательно замотал головой.
     Филиппов понял меня правильно.
     — Спасибо за предложение, товарищ Рыбин. Но если мы сейчас удостоверимся в том, что мой боец ефрейтор Шестопалов в состоянии перемещаться самостоятельно, мы все же выступим.
     — Что же, в добрый час! — неожиданно легко согласился Рыбин.
     Почему-то я был уверен, что он будет удерживать нас под всеми мыслимыми предлогами.
     
     Однако судьба распорядилась по-своему.
     Спустя пару минут толковый лейтенант Марков, поковырявшись в электрощите, включил аварийное освещение.
     Все зажмурились — свет наотмашь резанул по сетчатке, и сразу же стало ясно, насколько сильно все мы измотаны.
     Почти одновременно с этим майор Филиппов, отправившийся на поиски Шестопалова, столкнулся с живым и невредимым ефрейтором, который тоже, не будь дураком, страстно стремился приобщиться к капучино из дарового автомата.
     Шестопалов оделся в желтый резиновый балахон биологической защиты, который он явно позаимствовал из какой-то попутной подсобки. Обулся ефрейтор в поношенные кроссовки, скорее всего с ноги альбиноса Бена или кого-то из его подручных — у всякого злодея, как мы знаем из книг и фильмов, должны быть подручные!
     Лицо Шестопалова было плаксивым, недовольным — впрочем, сутками раньше оно имело такое же точно выражение.
     — Ну как, Шестопалов, пережил приобщение к мировой науке?
     — Нормуль. Только че-то почки болят слегонца. Как бы не простудить!
     — Идти можешь? До насосной станции дойдешь?
     — А варианты?
     — Можешь с ними вот остаться. — Филиппов кивком показал на головорезов Рыбина.
     — Здесь, что ли? — Вся фигура Шестопалова выражала нутряное отвращение. — Да тут уже, по ходу, батареи текут! Вон, посмотрите, лужа целая скопилась…
     Мы посмотрели.
     Под генным процессором и впрямь стояла лужа флюоресцирующей густой жидкости, отдаленно напоминающей ведьмин студень. По поверхности лужи бежали концентрические круги — это с процессора сорвалась густая капля.
     Мы молча наблюдали эту картину с полминуты, не зная как ее квалифицировать.
     Мне показалось, что капли падают все чаще и чаще.
     — Подумаешь, трещина какая-то, — беспечно махнул рукой Тополь. — На наш век ресурса этой байды хватит, а там…
     И ровно в ту же самую секунду, на словах «а там», в уши ударил звон громче тысячи колоколов — это на бетонный пол зала упал всей своей многотонной тушей громадный узел реактора, отвалившийся с его правого (по отношению к нам) края.
     Похоже, вывалилась разом вся подсистема перемещения графитовых стержней (вот уж не знаю, какие функции она выполняла в генном процессоре).
     Мы не успели прийти в себя от акустического удара, а через весь зал уже неслись потоки густой маслянистой жидкости подозрительного медового цвета. При этом и идиоту было ясно, что у этой жидкости мало сходства с пчелиным медом — скорее она походила на какую-то концентрированную кислоту запредельной едкости, азотную или серную.
     Довершая сходство с азотной кислотой, дьявольская жидкость курилась густым оранжевым дымом.
     Аналогию с этой ужасно токсичной гадостью уловили одновременно и Филиппов, и Рыбин.
     — Химическая тревога! — выкрикнул Рыбин, поспешно натягивая на лицо противогаз, закрывая голову прорезиненным капюшоном и отчаянно матерясь в микрофон.
     Двух спецназовцев новая напасть съела заживо в ближайшие несколько секунд.
     После визита второго Тау с его политэкономическими лекциями все мы охотно пребывали в состоянии сонного покоя, так что поначалу никто не хотел верить, что опасность реальна.
     Но после того, как погибли те двое, у всех мигом прочистились мозги. И у меня тоже.
     Мы с майором раскачали и уронили кофейный автомат, а затем немедля вскочили на его тушу ногами.
     За нами последовали и Тополь с Шестопаловым — как видно, тоже дорожили своими конечностями.
     К счастью, загадочная медовая кислота очень быстро переходила из жидкой фазы в газообразную — что твой гелий. Да вдобавок было куда сливаться ее излишкам — в ту самую потерну, из которой появились в этом зале мы.
     Так что можно было надеяться, что мы не будем отрезаны этим токсичным наводнением на своем железном островке слишком уж долго.
     Однако я уже давно заметил: когда ведешь бой со злом прямо в его логове, беда никогда не приходит одна. Корпус реактора РБМК-1000 скрывал еще много мерзопакостных сюрпризов! Когда разом лопнули двести перегруженных болтов каждый толщиной с ногу тяжелоатлета и брызнула шрапнелью главная крышка радиационной защиты, эти сюрпризы посыпались на нас, как улов траулера, ловившего рыбу в логове Ктулху…
     Оказалось, что генный процессор содержал множество емкостей с водой. В воде этой находились твари. И не просто какие-то там твари. А используемые в качестве источников базовых биологических стройматериалов для сверхчеловеческих исканий альбиноса Тау.
     Каких «стройматериалов»? Ну там, протеинов, полисахаридов, ДНК.
     И твари эти, в отличие от нас, совершенно не растерялись. Не заплакали в голос «Где наш папочка? Почему он бросил нас одних?!» Но принялись распространяться по залу, шустро орудуя щупальцами, клешнями, хвостами, плавниками.
     Больше всего они походили на увеличенных морских звезд, скрещенных с кальмарами. А двигались так быстро, будто в задницу каждой вкатили тридцать кубиков стероидов. Можете себе представить эту красоту и величие.
     Вот тут наконец-то Рыбин со товарищи и показали класс.
     Заработали все их смертоносные машинки разом, изрытая на головоногих потоки свинца, оперенных карбид-вольфрамовых стрелок и напалма.
     Протеины и полисахариды полетели на все триста шестьдесят градусов!
     — Больше никогда не буду заказывать в ресторане морской салат, — задумчиво сказал по этому поводу Тополь.
     Меж тем биомасса перла и перла. А когда несущий корпус реактора с поистине тектоническим размахом раскололся надвое и рухнул, размолов в песок две бетонные тумбы, стал очевиден и источник мутантных морских гадов.
     Оказалось, что бетонные постаменты генного процессора скрывают трубы метрового диаметра, соединенные… тут меня осенило… блин, да они были соединены прямиком с фундаментом Шестого энергоблока, по которому мы приплыли на своем «Зодиаке»! Вот откуда была засветка на экране моего ПДА! Вот что там водилось, в южной части этого богом проклятого бассейна!
     Вы не поверите, сколько на самом деле жадный Комбат готов заплатить денег, чтобы не видеть всего того, что он в тот день увидел!
     — Слышь, Комбат, — Тополь ткнул меня в плечо, — похоже, меньше этих уродов плавучих не станет! Самое время линять.
     — Но как линять, Костя? Я с этой автоматической кофеварки даже спуститься боюсь! — Я топнул ногой по жестяному боку автомата, тот ответил мне скорбным гулом. — Поблизости — ни одного выхода. А тот, возле которого Рыбин репетирует Сталинград, отрезан от нас десятками метров глубоководного ада. Предлагаю ждать, пока ситуация не переменится.
     — Когда у Рыбина и его пацанов патроны кончатся — вот тогда начнутся настоящие перемены, — мрачно сказал Тополь. — А до того все будет так, как сейчас.
     Как ни странно, здравую идею подал майор Филиппов, который до этого пребывал в ступоре глубоко шокированного увиденным человека. Его узкое худое лицо все, от бровей и до подбородка, было как высокобюджетный триллер.
     — А давайте эти ваши штуки используем? — бескровными губами, тихо произнес Филиппов.
     — «Раумшлаги»? — уточнил я.
     — Да.
     — Радиуса поражения даже его гранаты не хватит, чтобы очистить заметную часть зала от этих гадов, — вздохнул я.
     — Я не об этом говорю! Пробейте «Раумшлагом» дыру в стене энергоблока. И через дыру уйдем.
     — Майор дело говорит, — поддержал Филиппова Тополь. — Стреляй, Вова.
     Я бросил прощальный взгляд в сторону Рыбина, но ни бравого спецслужбиста, ни его подчиненных видно уже не было. Такой непроницаемой стала рыжая пелена от испарившейся кислоты!
     Хорошо, что на Шестопалове был противогаз, да и вообще вся эта желтая резина. Не будь он таким везучим и, кстати, вороватым, не было бы уже с нами никакого ефрейтора. Банально отравился бы.
     — Ну, с богом! — выдохнул я и мой «Раумшлаг» изрыгнул вторую за этот бесконечно длинный день реактивную гранату с глубоковакуумной боевой частью.
     Последовавший вслед за этим риманов катаклизм уже не мог сравниться по яркости спецэффектов с разрушением генного процессора. Есть события — и… события. Так вот это было из вторых.
     Однако дыру «Раумшлаг» пробурил — мое почтение.
     За открывшимся в бетоне проломом синела рваным бархатом чернобыльская ночь и двусмысленно серебрилась лунная дорожка на черной воде канала.
     От мыслей о воде меня передернуло. Я был уверен: сейчас она кишмя кишит теми же тварями, которых ребята Рыбина так талантливо шинковали в рыбный фарш.
     — Ну что же… Айда в пролом!
     
     Чувствуя себя самую малость дезертирами, мы оставили за спиной коллапсирующий Пятый энергоблок.
     Крепчал ветер. Перед нами играл жирной радиоактивной зыбью канал. Напомню, что мы находились сейчас на берегу противоположном тому, где располагалась вторая насосная станция. И чтобы воссоединиться с нашими, нам до зарезу требовалось транспортное средство!
     А связи, как обычно, не было. Никакой. Даже мессаги Синоптику не отходили.
     — Ну что, братва, плот строить будем! Как Робинзон Крузо, или как его там… Гулливер? — После злоключений в реакторном зале ефрейтор Шестопалов пребывал в нездоровом оживлении и грубо нарушал субординацию.
     Но всем нам было не до субординации.
     — Может, ты это… шапку тети Лиды как-нибудь… задействуешь? — проявил сообразительность Тополь.
     Несколько секунд я переваривал эту мысль. И, переварив, признал неплохой. Вот только… Но слава богу, шапка была на месте — на дне моего бездонного рюкзака.
     Я надел шлем-шапку на голову и выкрутил инвертор до упора. Я понимал: единственное, что может нас сейчас спасти — это помощь «Монолита». Никаких способов попросить о ней — кроме сеанса связи через ноосферу — я не знал.
     Когда я почувствовал, что канал открылся, я заорал:
     — Темные, вы меня слышите?! Это Комбат! Вова! Прошу помощи! Для себя и своих друзей!
     Некоторое время мне никто не отвечал. Но потом я услышал спокойный, тихий голос — голос темного, которого я про себя называл «китайцем»:
     — Мы чувствуем, ты сделал то, о чем мы тебя просили. Поэтому мы поможем тебе.
     — Нам нужна лодка! — По моим щекам, кажется, текли благодарные слезы.
     — Лодка вам не поможет. На ней вы не сможете пересечь канал. Там сейчас слишком много… — китаец запнулся, — …жизни.
     — Тогда что нам делать?! Нам нужно к насосной станции! Там нас ждет наша группа! — Я говорил все быстрее и быстрее, практически тараторил.
     — Ты и твои спутники умеете ездить верхом? — неожиданно спросил китаец. И, не дожидаясь ответа, добавил: — Ждите лошадку.
     — Ну, что они сказали? — вцепились в меня трое моих товарищей, когда я снял шапку и отер обильный пот со лба. Все-таки разговаривать с призраками это вам не биг-маки с колой лопать.
     — Сказали «ждите лошадку», — устало произнес я.
     — Чего-о?
     — Чего слышал. Может, железную лошадку. Может, мясную. В смысле мутанта какого-то вроде Снежка. Дяденьки из «Монолита» не уточнили.
     — Что они там курят, эти темные? — с тоской спросил Тополь, отворачиваясь от меня.
     Мы сели на траву и принялись ожидать. Не то чтобы мы так уж верили в «лошадку». Просто ничего другого нам не лезло в голову.
     
     Лошадка устроила такую ломлю в посадке по правую руку от нас, что мы были просто вынуждены встретить ее огнем из автоматических пистолетов.
     Уже не помню, кто из нас троих сообразил, что это и есть обещанный темными спаситель. Может, это был и ефрейтор Шестопалов — в подтверждение евангельского принципа «блаженны нищие духом».
     В общем, мы прекратили стрелять и дали существу подойти ближе.
     — В рот мне ноги, — ахнул майор Филиппов.
     Я бы разделил его экстаз, если бы не встречался с существом раньше.
     Перед нами стоял полевой робот-искатель Авель собственной персоной. Могучий механический кентавр!
     Приземистый, обтекаемый корпус на четырех суставчатых конечностях.
     В передней части корпуса — призматическая башня высотой под два метра. Это был, так сказать, торс кентавра.
     Торс венчали два черных яйцевидных объекта, отполированных до зеркальной гладкости. Эти положенные на бок черные яйца крепились к башнеподобному торсу при помощи гофрированных рукавов.
     Конечно же, гофрированный рукав-шея мог удлиняться до нескольких метров. Позволяя голове заглядывать за угол, например. Или в какую-нибудь дыру. Очень мультяшная такая шея!
     А по бокам башни крепились конечности-манипуляторы — руки кентавра. Они имели огромное число степеней свободы: могли выгибаться назад, вперед, вправо, влево, вращаться, втягиваться, удлиняться.
     Имелись у Авеля и различные смертоносные вооружения: гатлинги, лазеры, огнеметы. Но они были до поры до времени упрятаны в транспортный отсек, а также специальные наплывы по бокам корпуса.
     — Авторизуйтесь или будете проигнорированы, — сказал нам робот вместо «здрасьте».
     — Здорово, Авель! — бодро выкрикнул Тополь. — Сто лет не виделись!
     — Авторизуйтесь или будете проигнорированы.
     — Смотрю, за эти годы умнее ты не стал, — печально констатировал Тополь. Но тут же добавил: — Но ценим мы тебя не за ум!
     Как и Тополь, я был рад видеть чокнутого робота-кентавра — ведь его мощь и ходовые качества были мне знакомы отнюдь не по ютубовским роликам. Одного я не мог уразуметь — как это темным удалось взять полевого искателя в оборот? Не иначе как специально перепаивали что-то у него в башке!
     В общем, пора было авторизоваться.
     — Я сталкер Владимир Пушкарев по прозвищу Комбат.
     — Вы опознаны, — механическим голосом сказал Авель. — Следующий.
     — Я сталкер Константин Уткин…
     В общем, мы представились.
     — И что? — спросил Тополь. — Будем ехать верхом, как раньше?
     — Да. Только Шестопалова я бы спрятал в транспортный отсек. Не уверен, что он удержится сверху — после генетических экспериментов доктора Тау.
     — А можно и меня тоже в транспортный? — с робкой надеждой спросил майор Филиппов. — Сил нет уже. Психика отказывает.
     Я кивнул. Если бы это была моя первая экспедиция в Зону — как у майора, — моя психика уже давно отказала бы. Больно я нежный.
     
     Недаром мы так спешили к бойцам, оставленным под командованием лейтенанта Чепракова. Ох, недаром!
     Когда яркие фары на левой башке Авеля осветили подступы к второй насосной станции, мы увидели тревожные признаки близкой беды.
     Десятки, сотни растерзанных пулями и осколками мелких мутантов ковром устилали землю.
     Мой наметанный глаз легко опознал пятнистые тушки так называемых тушканов, а также многочисленные черные скопления вредоносных крыс-рогачей.
     И что особенно настораживало, ни бдительного часового, сжимающего свой раскаленный от стрельбы АК-74, ни хотя бы отблеска от стеклянного зрака прибора ночного видения! Не успели мы с Тополем обсудить увиденное, как до слуха донеслась скупая автоматная очередь и истошный визг раненого тушкана.
     — Я же тебе говорил, что эти тут сами долго не продержатся, — сказал Тополь пессимистично.
     — Говорил, не говорил… Откуда ты знаешь — может, это они уже последнего засранца сейчас дострелили?
     В любом случае действовать следовало быстро.
     Мы с Тополем погнали Авеля галопом — благо интерфейс у робота, после его перепрошивки «монолитовцами», оказался более чем дружественным.
     Также мы уговорили нашего стального кентавра расчехлить свои самые большие пушки. «Ожидаются площадные цели!» — пугали мы его.
     В итоге Авель ощетинился в общей сложностью шестнадцатью стволами. Здесь нет опечатки, друзья. Шестнадцатью! А шестнадцать — это трижды пять плюс один. Огневая мощь почти как у штурмового вертолета.
     — Предлагаю Авеля так и называть — четвероногий штурмовой вертолет! — веселился Тополь, наблюдая за тем, как сервоприводы с воем раскручивают блоки пятиствольных пулеметов и клацают защелки казенников, принимающие рукава подачи 12,7-мм патронов.
     Мы с Тополем, чтобы не ощущать себя безучастными зрителями, достали каждый по автоматическому пистолету. Альтернатив у нас не было — не из «Раумшлага» же по распоясавшимся грызунам стрелять!
     Конечно, пробовали связаться. Конечно, не получилось. Впрочем, это был тот случай, когда проще было один раз увидеть, чем сто раз услышать.
     Уже через несколько секунд наш стальной кентавр, на скаку убрав головы, чтобы не размозжить их о низкую стальную балку, ворвался внутрь насосной станции.
     — Мы — свои! Мужики, свои! — что было дури заорал я, включив наружный динамик переговорной системы гермокостюма. Еще не хватало схлопотать дурную пулю!
     В свете фар, к которому тут же добавилось ослепительное стаккато фальшфейерного пламени многоствольных пулеметов, открылась леденящая кровь картина.
     Движущийся океан спин, загривков, лап, хвостов, боков. Короткое тявканье вожака — и вот уже завывающая серая волна накатывает на нижние ступени той самой лестницы, которая вела на гигантские, сваренные из железных решеток «антресоли», откуда Юсов корректировал огонь «Краснополей» и где ваш покорный слуга провел немало времени до нашей экспедиции на «Пятерку».
     Но вместо того, чтобы встретить обнаглевших тварей шквалом огня, измученные, израненные бойцы только и могли, что удерживать их на расстоянии короткими, скупыми очередями.
     — Смотрю, народ достреливает последние патроны! — прокричал Тополь, стараясь перекрыть рев бортового вооружения Авеля.
     — Да вижу, вижу! Но теперь это уже не страшно! Главное, чтобы у Авеля патроны не кончались!
     У Авеля с этим все было супер. А потому бой завершился, по сути, не успев начаться.
     Робот-искатель, проявляя чисто кибернетический методизм, квадрат за квадратом вычистил площадку перед лестницей, а затем подступы к ней. И даже не скажешь «а остальные, почуяв опасность, разбежались». Потому что «разбежаться» робот-кентавр никому не дал.
     — Ваше задание выполнено, — голосом механического пай-мальчика отчитался Авель и остановился как вкопанный перед лестницей.
     — Спасибо, дорогой. — Я ласково похлопал Авеля по железному боку ладонью, как будто он был всамделишным доброезжим конем, успешно и в срок преодолевшим трудную дистанцию с осыпающимися рвами, высокими барьерами, колючими кустами.
     — Каковы дальнейшие указания, господин Пушкарев? — галантно осведомился Авель.
     — Дальнейшее указание — ждать дальнейших указаний, — сказал я, спрыгивая на землю.
     Потом мы с Тополем открыли люк транспортного отсека, где прятались ефрейтор Шестопалов и майор Филиппов.
     Втайне мы ожидали найти их потными и несчастными, покрытыми синяками и ссадинами — от механической тряски. И, конечно, ожесточенно ругающимися с употреблением непарламентских выражений. Однако оба наших товарища… спали! И очень неохотно проснулись, понукаемые нашими боевитыми возгласами.
     — Хороша у Авеля амортизация транспортного отсека, — шепотом сказал Тополь. — Никогда бы не подумал, что в брюхе у него можно задремать. Скачет ведь как горный козел, почуявший незамужнюю горную козлицу!
     
     Пошатываясь, словно самогонщики после рабочей ночки, к нам спустились бойцы лейтенанта Чепракова. Их было шестеро.
     Сам лейтенант шел последним, опираясь на импровизированный костыль и тяжело волоча за собой раненую правую ногу.
     — А мы уж и не чаяли, — прочистив горло, сказал помкомвзвода старший сержант Пастушенко. — Как видите, устроили нам тут мутанты Брестскую крепость… Даже не пойму, что именно их к нам так привлекло.
     — Да жрать просто хотели. Вот и привлекло, — пробурчал майор Филиппов.
     Мы с Тополем переглянулись — глядишь, и майор опыта набрался в отношении повадок местной живности, стал прямо охотником-натуралистом. Хоть передачу веди на семейном канале «Прогулки по Зоне с майором Филипповым».
     Тут из-за спин бойцов протиснулся лейтенант Чепраков.
     Он подобрал больную ногу, подавил гримасу боли, вытянулся по стойке «смирно», отдал честь и доложил Филиппову:
     — Товарищ майор! Лейтенант Чепраков готов доложить обстановку!
     — Вольно, лейтенант, — махнул рукой майор, не пряча усталой улыбки. — Давай без официоза и кратко.
     — Если кратко, отражали многочисленные атаки мелких мутантов с разных направлений. В бою расстреляли практически весь боезапас. Имеются серьезные потери матчасти — в частности, безвозвратно утрачены все приборы комплекса «Малахит», телевизионный терминал комплекса Х-25, аппаратура связи «Черномор». Также крысами полностью приведена в негодность надувная лодка «Зодиак» и весь запас провианта.
     — Чувствую, наш заместитель комполка по хозчасти мне плешь теперь проест. Еще и шутки шутить станет — мол, вон идет Филиппов, у которого крысы съели комплекс «Малахит»!
     Я не понял, шутит он или всерьез жалуется. Но на всякий случай улыбнулся. Песню «Крысы съели дембельский альбом — остаюсь на повторную слу-у-жбу!» — я помнил со школы.
     — Что потери? Есть?
     — Трое ранены, безвозвратных потерь нет, — отвечал лейтенант. Было видно, что последним обстоятельством он нешутейно гордится.
     Я как раз собирался сказать, какие они молодцы, когда над ночным побоищем раздался звонкий собачий, точнее, щенячий лай. По остывающим трупам крыс и тушканов, высоко задирая лапки, к нам бежал наш Капсюль! (Перед рейдом на «Пятерку» мы оставили нашего спасеныша на попечение Чепракова.)
     Мордка у него была улыбающейся, бодро полуоскаленной, ушки азартно торчали, а хвостик приветственно вилял. Щен бежал к нам. Мне до ужаса хотелось думать, что он узнал нас с Тополем — своих хозяев и спасителей!
     — Вроде как подрос за эти сутки. Или мне кажется, — пробормотал я, оглядывая псинку придирчивым отцовским взглядом.
     — И даже как будто округлился, — подпел мне друг Тополь.
     — Еще бы! Он одних крыс штук пять съел! И тушканов задушил немерено! Мировой пес у вас растет! — улыбнулся рядовой Белка.
     — А ему плохо от этих крыс не будет? — встревоженно поинтересовался Тополь.
     — Он как-то очень мало похож на пса, которому плохо, — хохотнул ефрейтор Тихвинский.
     Я заметил, что не только мы с Тополем, но и все остальные участники этой трогательной сцены улыбаются, глядя на кружащего у ног Капсюля. И я, честно говоря, впервые за всю нашу экспедицию почувствовал, что мы — и я, и Тополь, и майор Филиппов, и его бойцы — одна семья, с общей целью, с общей историей и даже с одной общей улыбкой. Кто сказал, что в Зоне не улыбаются? Глупости все это.
     
     
Глава 20. Синий колпак Неназываемого 
     
     То this day I guess I'll never know
     Just why they let me go
     But I'll never go dancing no more
     'Til I dance with the dead.
     «Dance Of Death», Iron Maiden
     
     А на рассвете случился Выброс.
     Он был такой мощный, что мы проснулись все и сразу — несмотря на адскую усталость последних суток.
     Земля скакала у нас под ногами, как необъезженный мустанг. Вспышки всех цветов радуги полыхали, будто огни на безумной дискотеке. Ревел штормовой ветер, тоскливо стонали стальные балки потолочных перекрытий. А вода в канале, казалось, вот-вот закипит…
     Мы с Тополем приказали нашим действовать по стандартной схеме — залечь, прикрыть головы руками, привести в рабочее положение светофильтры. Возле Подстанции ребята уже пережили один Выброс и кочевряжиться, мол, к чему вся эта клоунада, как это имело место в прошлый раз, никто не стал. А рядовой Герсёнок — тот даже наглазники себе сделал из куска черного полиэтилена, думал, что ли, вот разобьет ему чем-то аномальным стекло гермошлема и начнется ураган из металлической стружки, от которой срочно надо защитить глаза? Но пуганая ворона, как известно, куста боится…
     А когда все закончилось, нас с Тополем, недовольно кряхтящих и вяло сквернословящих, отвел в сторонку майор Филиппов. Лицо у него было мятым, подбородок зарос щетиной, словом, в свете нарождающегося дня было особенно хорошо видно: жизнь — дерьмо.
     — Подвели вы меня под монастырь, ребята! — начал Филиппов с места в карьер.
     — В смысле? — вылупился на майора я.
     — В самом прямом и непосредственном! Выброс вы не заметили, да?!
     — Заметили. Еще как.
     — А кто мне клялся, что Выбросов больше не будет?!
     — Так это Даниил Тау клялся, из Второго энергоблока! А мы — что? Мы так, в массовке стояли, — отмахнулся Тополь.
     — Ну да, в массовке… Но только вы ему не от массовки, а фактически от моего лица и даже от лица моего начальства пообещали, что Второй энергоблок мы трогать не будем.
     — Так мы еще и с «монолитовцами» о том же самом договорились, — подлил масла в огонь я.
     — Вот именно! А тут Выброс, ёшкин кот! И еще какой Выброс! Такой, что стена, возле которой я спал, сложилась, будто не из бетона построена, а из воздушных таких печенек безе! — Филиппов орал. — А у меня приказ! Прямой! От полковника Буянова! Подавить аномальную активность Второго энергоблока, устранить причину возникновения Выброса! Подавить и устранить! Яснее ясного приказ!
     — Ну и что? — флегматично пожал плечами я. Спросонья из меня никудышный спорщик. Да и вообще, зачем спорить с очевидным? Выбросы — плохо. Начальство — тоже плохо.
     — Как это «что»?! Вы — главные специалисты по Зоне! Я требую! Я, мать вашу за ногу, приказываю! Чтобы вы, господа хорошие, решили эту задачу до шести ноль-ноль!
     — Какую задачу, Вова? — шепотом переспросил Тополь у меня.
     Но вместо меня, брызгая слюной на сто восемьдесят градусов вокруг, ответил разъяренный Филиппов:
     — Ту самую! Со Вторым энергоблоком! С подавлением его! Вот какую задачу!
     Мне волей-неволей пришлось окончательно проснуться. Я наконец заговорил четко и внятно:
     — Товарищ майор. Не орите, очень вас прошу. Это первое. Второе: давайте трезво оценим обстановку. Если мы всерьез нападем на Второй энергоблок, темные из «Монолита» не оставят от нас мокрого места. Их снайперы просто расстреляют нас из гауссовок по одному, еще на подходе к объекту. Но даже если каким-то чудом, минуя все иезуитские ловушки «Монолита», нам удастся оказаться внутри Второго энергоблока, там нас встретят снежки, пушистики, ушастики и барсики — домашние любимцы нашего нового друга-марксиста Даниила Тау. И когда очередной серо-буро-поцарапанный хамелеон водрузит вам на грудь свои когтистые лапы и задышит вам в лицо гнилью и ужасом, я вас уверяю, товарищ майор, вы поймете, что крепко ошиблись со своим решением. И Буянов тоже ошибся.
     Филиппов вроде бы начал потихоньку остывать. По крайней мере в его глазах появился намек, хоть и робкий, на осмысленное выражение.
     Он глубоко вдохнул. Стиснул виски пальцами. Глянул на меня затравленным диким зверем и спросил:
     — Но что же делать, Вова? Посоветуй! Буянов с меня голову снимет! Уволит без пенсии!
     Но посоветовал не я, а Тополь:
     — Това-арищ майор, ну что за панические настроения? Давайте посмотрим на вещи по-другому, правильно развернем перспективу, — пророкотал Костя. — Вы, майор Филиппов, проявили выдающийся личный героизм и привели свою разведывательно-диверсионную группу практически без потерь на насосную станцию. Где в полном объеме обеспечили целеуказание по Второму энергоблоку. Это объективный факт, зафиксированный не где-нибудь, а в штабе Буянова. То, что ни один «Краснополь» не взорвался на крыше Второго энергоблока, — не ваша вина. Далее, это вы, майор Филиппов, проявили образцовое мужество русского офицера и проникли на территорию Пятого энергоблока, где уничтожили адскую машину — генный процессор, создававший армию мутантов, способных жить за пределами Периметра!
     Майор Филиппов покраснел и глаза его забегали, как у набедокурившего младшеклассника.
     — Ну, вообще-то я не особо его… ну как вы говорите… уничтожал. Он как бы сам! Генный процессор этот ваш.
     — Вот этого не надо! — решительно выставил вперед ладонь разошедшийся Костя. — Мы с Владимиром Сергеичем Пушкаревым, с Комбатом то есть, были свидетелями вашего беспримерного героизма. И мы не забудем, как вы на своих плечах вынесли контуженного ефрейтора Шестопалова! Как ни посмотри на нашу экспедицию, вы — герой номер один. И вас, вас первым следует представить к награде. Оснований для этого полно!
     Филиппов как-то неубедительно пожал плечами. Было видно, что ему, скромняге и труженику, трудно свыкнуться с кричащей несомненностью собственного героизма. Но он искренне пытается.
     — Что же касается этой крохотной загвоздки с «Двойкой», — продолжал Тополь, наседая на Филиппова, — то нам не следует атаковать энергоблок всерьез. А следует… имитировать уничтожение выявленного нами ключевого объекта энергообеспечения неприятельского генератора, чья работа приводит к Выбросам. Улавливаете мою мысль?
     — Честно говоря, нет, — отрезал Филиппов.
     — Да вы как пьяный, товарищ майор! — начал терять терпение Костя. — Вы что, никогда учений не видели? Когда атомный взрыв имитируют подрывом ста мешков селитры?
     — Когда я ротой командовал — было такое.
     — И мы так должны сделать! Надо только придумать, где наша селитра лежит! Чтобы место это находилось неподалеку от «Двойки», но не на ее территории. И спокойно себе это самое! — Костя сделал перемешивающий жест рукой.
     — Обман? — сообразил Филиппов и сам перепугался. — Вы предлагаете обман?!
     — Почему «обман»? Предлагаю вместо слова «обман» употреблять слово «имитация»! Оно латинское, а потому звучит загадочно и деликатно.
     — Гм…
     Некоторое время Филиппов молчал. Он сидел на ящике из-под каких-то блоков утраченного комплекса «Малахит», трагично уперев локти в колени и низко склонив голову. Было видно, что в душе его кипят большие страсти.
     Мы с Костей не мешали ему, смиренно ожидая, пока в его сознании произойдет требуемая революция.
     Наконец майор поднялся во весь рост и, посмотрев на нас новым, колючим взглядом, отрывисто сказал:
     — Допустим. Пусть имитация. А на практике? Чем мы располагаем? Что можем? Чтобы побольше дыма, а огня поменьше?
     — Ну, — я почесал затылок, — учитывая, что ваши бойцы отстреляли вчера по мутантам весь боезапас, включая небось и дымовые гранаты, ассортимент у нас небогатый. Зато вот имеется у нас «Раумшлаг» и две гранаты к нему. Согласимся, это самая мощная штука из тех, которыми мы располагаем.
     — Но тут есть одна проблема, — перебил меня Тополь. — «Раумшлаг» не дает ни яркой вспышки, ни огня, ни дыма. Может не получиться красивой картинки для спутника, иллюстрирующей эффективность действий нашей разведывательно-диверсионной группы против Второго энергоблока.
     — Да в том-то и дело, — тяжело вздохнул Филиппов. — У них же там пресса-фуесса… Начальство военное… Начальство гражданское… И всем нужно картинки… Нет картинки — нет события… И хотя мне это дело вот где сидит, — Филиппов резанул себя по горлу ребром ладони как ножом, — они…
     На упоминании о «них» наш с майором разговор прервался. Поскольку я заметил, как через завалы со стороны машинного зала к нам чешет… наш Борхес, живой и невредимый!
     Хитрая физиономия Борхеса была неожиданно довольной, гладко выбритой и даже радостной. Что, не скрою, составляло контраст с нашим внешним видом, который я бы описал в духе «Сожгли враги родную хату».
     Я замахал Борхесу руками. Мол, сюда греби!
     
     Мы тепло обнялись, как-то очень по-дворовому похлопывая друг друга по спине — будто близкие друзья, хотя в друзьях никогда вроде бы не ходили. Зона сближает, что бы там ни говорили агрессивные психопаты!
     Стоило нам поприветствовать друг друга, как Тополь тотчас набросился на Борхеса с расспросами. Мол, что там «монолитовцы»? Не обижали? Не вынюхал ли он чего ценного?
     Борхес охотно делился подробностями. Было видно, что опасное приключение в целом ему скорее понравилось, чем нет.
     — Так ты, Борхес, у нас теперь уже небось такой компетентный стал, что тебе темные и Монолит показали? — спросил я на всякий случай, будучи уверенным, что ответом будет «конечно, нет».
     — Показали, — с вызовом ответил Борхес и посмотрел на меня в упор ликующим взглядом везунчика.
     — Ты серьезно, что ли?
     — Стану я врать. Они для того меня к себе и забрали!
     — Для чего «для того»? — не понял Костя.
     — Чтобы я Монолиту желание загадал.
     Мы с Костей переглянулись в полном офигении. Иные жизнь кладут, чтоб до Монолита добраться, а этого субчика туда чуть ли не насильно отвели!
     Борхес продолжал:
     — Темные сказали, что Монолит от просителей устал.
     — Как это понимать «устал»?
     — Понимать надо, что люди — тупые и однообразные, как хорьки. Загадывают одно и то же. Желания у всех однотипные. Бабу трахнуть, квартиру трехкомнатную заиметь, самосвал денег. Ну или власть над миром, это обычно у людей с фантазией. Вот Монолит темным и намекнул, что исполнять желания всякого приземленного мудачья у него уже сил нет. Ну то есть это я своими словами пересказываю. Что там между ними было — между темными и Монолитом, — я понятия не имею, конечно. Но, в общем, меня взяли как человека с нестандартным мышлением, чтобы Монолиту угодить. А то замкнется в себе, перестанет исполнять желания — и конец. Не будет больше у нас у всех стройной концепции Зоны. Это как минимум.
     Тут Тополь попытался взять нить разговора в свои руки и Борхеса перебил:
     — Подожди-подожди, давай по порядку. Как выглядит Монолит? Где стоит? А то от сталкерских баек про это дело голова кругом. Кому верить — не знаешь.
     Тут собеседник наш приосанился, пригладил волосы, и говорит:
     — Не сомневаюсь, что вы, друзья мои, знакомы с рассказом моего великого аргентинского тезки Хорхе Луиса Борхеса «There are more things».
     — Так-то да, — уклончиво ответил я.
     Костя, гад, вообще отмолчался. Но Борхес напоминал токующего глухаря: что происходит вокруг, он уже не видел и не слышал, будучи полностью поглощен рассказом.
     — И вы, конечно, помните, как главный герой, от лица которого ведется повествование, попав в таинственный дом, перепланированный под требования загадочного то ли демона, то ли бога из параллельной реальности, не находит слов, чтобы описать увиденное. Ведь описать можно только то, что уже откуда-то знаешь. А подлинно неведомое — неописуемо.
     — Это ты к тому, — вздохнул я, — что Монолит описать не можешь?
     — Совершенно верно! Не могу! Если хотите, я был в измененном состоянии сознания!
     — Выпимши, что ли? — предположил Костя.
     — Да почему сразу «выпимши»? — разозлился Борхес. — Я был восхищен! Был в экстазе! Близость тайны лишала меня способности здраво рассуждать! А ты заладил: «выпимши», «выпимши»…
     — Да я что… Я ничего, — стушевался Костя. — Ты про желание, про желание расскажи!
     — А что про него рассказывать? Я попросил. Монолит — выполнил.
     — То есть ты хочешь сказать, что ты теперь бессмертный. И член у тебя тридцать пять сантиметров.
     Костя гнусно ухмыльнулся.
     — Сейчас ты, Комбат, перечислил стандартные желания. А я, как уже говорил, загадал нестандартное.
     — Не томи уже. Говори, что загадал!
     — Мне захотелось стать обладателем вещи невозможной, невероятной. Такой вещи, которая с точки зрения нашего опыта допускает лишь свое логическое или, если угодно, математическое описание. Но, как мы привыкли полагать, никаким образом не может быть материализована.
     — Это что такое? — не понял Тополь.
     — Ну бутылка Клейна, например.
     — Первый раз слышу.
     — Ну хорошо, хорошо, приведу более простой пример. Вот смотри, Константин, есть строгое математическое определение окружности как множества точек, равноудаленных от данной точки.
     — Это помню. В седьмом классе на геометрии проходили.
     — Так вот, всяких круглых штуковин в мире очень много. Но все они в строгом смысле слова не совпадают с математическим определением окружности. Оно слишком идеальное для материи, понимаешь?
     — Приблизительно, — кивнул Тополь. — То есть ты, гы-гы, потребовал от Монолита материализации содержимого учебника по геометрии?
     — Это было бы слишком эксцентрично, — вздохнул Борхес. — Я все же не такой оголтелый формалист. Я попросил Книгу Песчинок.
     — Не обижайся, но не очень броское название для бестселлера.
     — При чем тут «обижайся»? Я же не собираюсь ее писать! Книга Песчинок — это такая штука, которую читать в общепринятом смысле совсем не нужно.
     — Кто сейчас пошутит про туалет и бумагу, получит в лоб. — Я выразительно посмотрел на Костю. Мне действительно хотелось дослушать рассказ Борхеса до конца.
     — Короче, вот, — сказал Борхес и протянул мне книгу, которую он достал из контейнера для артефактов.
     Я осторожно принял ее.
     Она была чуть меньше обычного формата, невероятно толстая, переплетенная в кожу, которая показалась мне ровесницей библейских пророков. Почти полностью стершиеся бронзовые буквы на обложке не складывались ни в одно понятное мне слово, и я, пожав плечами, открыл книгу наугад.
     В лицо мне как будто подул солнечный ветер, но я не зажмурился, а, наоборот, присмотрелся.
     В книге был текст. Но я даже не смог толком разобрать, что за алфавит использовался. Точно не кириллица. При этом номера страниц были проставлены привычным мне образом — арабскими цифрами на полях.
     На левой странице разворота стоял номер 17852, на правой, вместо ожидаемого 17853 — почему-то 1903.
     — Стоп, — сказал Борхес. — Стоп! Запомни этот номер страницы!
     — Который из двух?
     — Правый для определенности!
     — Девятнадцать ноль три, — сказал я зачем-то вслух.
     — Теперь закрой книгу и попробуй открыть ее на той же странице снова, — предложил мне Борхес.
     Вроде бы легче легкого. Но ничего подобного мне, представьте себе, не удалось!
     Книга открывалась всякий раз на новом месте, показывая совершенно неожиданные номера страниц, все новые шрифты и, как мне показалось, языки повествования. Попадались иногда и картинки — по преимуществу невнятные. Пару раз, впрочем, встретились отличные рисунки пером — роза, лунный серп над прибрежной скалой… В любом случае все это было крайне загадочно и ни в какую целостную картину не складывалось.
     — Э-э, погодите, погодите! — встрял Тополь. — В чем прикол-то? У нее хоть первая страница есть?
     Борхес просиял.
     — Попробуй найди, — голосом записного хитреца предложил он.
     Костя тщетно промучился с книгой минут пять, пытаясь отслоить первую страницу, льнущую к обложке.
     Тщетно! Каким-то непостижимым образом Книга не давалась, и Тополю доставались какие угодно страницы, кроме первой! Попадались там, между прочим, и совершенно угрожающие номера страниц, вроде 9649387604.
     До меня потихоньку начало доходить…
     — Бесконечное число страниц? — спросил я у Борхеса.
     — Технически — да.
     — Но она же должна весить бесконечные килограммы — с точки зрения физики нашего мира!
     — Технически — да. Но в этом-то и прикол! Это-то и понравилось Монолиту! — распаляясь, Борхес говорил все быстрее.
     — Но это же химически чистое безумие! — ахнул я.
     — Вот именно! Ты держишь в руках вполне физический объект, который, казалось бы, может быть описан только в виде математического алгоритма! Но он, этот объект, между тем существует! Его можно потрогать! Открыть! Рассматривать текст и картинки!
     Я закрыл книгу и задумался. Эта штука, Книга Песчинок, взятая сама по себе, действительно была очень забавна. Хотя и не до такой степени забавна, как казалось улыбающемуся Борхесу. А приземленному цинику Тополю она даже и забавной не казалась.
     — А толку-то что с того? — спросил Костя. — В ней хоть какая-то ценная информация есть?
     — Понимаешь, — Борхес нахмурил лоб, — герой одноименного рассказа Борхеса, получив в свои руки эту книгу, так и не смог найти в ней никакого смысла. Но это же не значит, что его там нет на самом деле! Один из темных сталкеров, Нимрод, считает, что Книга Песчинок может обладать даром пророчества. Но это еще проверять нужно.
     — Пророчество — это неплохо, — удовлетворился ответом Тополь.
     Да и я тоже удовлетворился. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. Пришел Борхес живым и здоровым от темных — уже хорошо. А Книга Песчинок — это, так сказать, бонус. Или бонус пэк, как вам больше нравится.
     
     — Ну я-то ладно, — сказал Борхес, затыкая книгу за пояс. — Я соприкасался с непознанным. У меня травма мягких тканей души. А вы чего приуныли?
     — Да у нас тут проблема одна. Может, чего посоветуешь, — без особой надежды сказал я.
     — Почему бы не посоветовать? Валяй, грузи свою проблему.
     — Если коротко, нужно придумать, что именно взорвать поблизости от Второго энергоблока так, чтобы самому энергоблоку от этого ничего не было. Потому что там серьезные пацаны сидят — могут разозлиться, если переборщим. Но при этом чтобы взрыв был виден из космоса!
     — Что именно взорвать? — переспросил Борхес и посмотрел на нас недоуменно.
     — Ну, скажем, сто бочек напалма, — привел пример Тополь. — Будет видно издалека, это уж точно.
     — Да! Сто бочек напалма! А лучше пятьсот! Но где их взять? Нету их! И времени нету! — вскричал я. — Вообще, скажу тебе, друг Борхес, нет вообще ничего, кроме двух глубоковакуумных боеприпасов для «Раумшлага». Поэтому вопрос к тебе можно сформулировать по-другому. Не знаешь ли ты какого-нибудь объекта поблизости от «Двойки», который можно с пафосом рвануть?
     — Может, с артефактами что-нибудь изобрести? Ночью же Выброс был. Золотые россыпи повсюду, ценностей всяких аномальных — хоть косой коси.
     — Ты конкретнее давай. С какими именно артефактами? Что именно рвануть?
     — Ну вот мне как-то на Свалке один тертый бандос рассказывал, — Борхес в задумчивости прикусил верхнюю губу и закатил глаза в неприютное серое небо, — если семь полных «пустышек» сложить в ведро с водой, то вода на некоторое время превращается во что-то вроде супернапалма. От одного ведра такой воды пламени как от железнодорожной цистерны с нефтью.
     — Ну и где мы возьмем семь полных «пустышек»? — спросил я. — Я за всю свою сталкерскую карьеру столько не добыл.
     — Можно подумать, я добыл, — ответил честный Борхес. — Просто вы спрашиваете — я отвечаю! Получаюсь тут как все шесть знатоков клуба «Что? Где? Когда?» в одном флаконе.
     — Думай дальше, умник, — профессионально давил Тополь на Борхеса. — Может, у них там в машзале, рядом со Вторым энергоблоком, конденсатор какой-то гигантский? И если его, допустим, того, — Костя изобразил ладонями нечто вроде пресса, — то он при взрыве пробьет потолок машзала и будет такое загляденье, что космонавты с международной космической станции повыпадают от избытка впечатлений!
     — Какой конденсатор? О чем вы оба бредите?
     — Мы не бредим, Борхес, а голову товарища спасаем. — Я кивком указал на майора Филиппова, который с потерянным видом горбился поодаль, как видно, предвкушая позор и срывание погон перед строем солдат. — И твое воображение пытаемся простимулировать.
     — Мое воображение после Монолита даже ганджубас, боюсь, уже не простимулирует. Хотя, прошу занести в протокол, я принципиально против всего этого наркотического дерьма.
     — О! Раз уж про Монолит заговорили! — Костю осенило. — А вот эта твоя книга, которую ты только что показывал… Ну, с бесконечными страницами… Она ведь такая волшебная! Значит, с бессознательным напрямую связана. И с индивидуальным, и с коллективным… А мне мама объясняла, что коллективное бессознательное — оно вообще все знает. Только сказать стесняется. И был такой немецкий доктор Карл Густав Юнг, который…
     — Ты про Книгу Песчинок, да? — перебил Борхес и глаза его романтически засияли.
     — Ну да.
     — Да при чем тут она? Она не про то вообще, — отмахнулся Борхес.
     — Ну если Книга ни при чем, — разочарованно заключил Тополь, — тогда своими мозгами шевели. Время-то идет. И кстати, завтрак стынет — мне уже второй раз рядовой Белка своей банданой маячит. Мол, без вас не начинаем, пускаем слюнки. Так что от тебя требуется минимум еще один экспромт.
     — Ну вот тебе экспромт. Найти воздушную птичью карусель помощнее — здесь их, кстати, до фига, — фантазировал Борхес. — Набрать также десяток «золотых рыбок». Сложить «рыбок» в укупорку из-под огнемета «Шмель», добавить туда же три гранаты. У четвертой гранаты выставить максимальное замедление. Положить ее в тубус к остальным. И все это дело зашвырнуть в «птичью карусель». Гранаты взорвутся. «Рыбки» распределятся по «карусели»… Она выйдет из динамического равновесия… Полетит… Врубится в стену Второго энергоблока… И распилит ее, как гигантская пила, только глыбы бетонные в разные стороны полетят! Как вам такое?
     — Впечатляющая картина аномального катаклизма, — с грустным сарказмом сказал я. — Но, во-первых, я не понимаю, почему твоя «карусель» полетит именно ко Второму энергоблоку, а не к Первому, например? Как ты собираешься модулировать вектор ее движения? И второе, самое главное: мы не обсуждаем, как уничтожить Второй энергоблок. Мы говорим о том, как бы поэффектнее и подешевле сымитировать его подрыв! Но чтобы он при этом на самом деле не пострадал!
     — Ох… И чтобы подрыв, и чтобы не пострадал… Устал я от вас, — вздохнул Борхес. По его потускневшему лицу было видно: и впрямь устал.
     В этот момент я, подчиняясь какому-то высшему наитию, выхватил у него прямо из-за пояса Книгу Песчинок.
     Книга показалась мне невероятно тяжелой — будто каждая ее страница была отлита из свинца.
     Не успел Борхес накрыть меня трехэтажным сталкерским матом, как я рывком распахнул книгу и вперился в первый попавшийся разворот.
     Из зыбкого марева левой страницы на меня глянул текст, набранный жирным, крупным шрифтом. Но буквы, увы, вновь были не родные. И даже не латинские. А не то индийские, не то вообще арабские… Вот в чем я не силен, так это в языках. (Их бин безухен унд безносен, то есть великий и могучий немецкий не считается.)
     На правой же странице примагничивал взгляд рисунок, сделанный красной тушью.
     С невероятной точностью и дотошностью великолепной инженерной графики было нарисовано просторное промышленное помещение.
     Внизу угадывались исполинские постаменты, предназначенные для паровых турбин. За гигантским окном краснел характерный уступ Второго энергоблока. А на самой массивной потолочной балке висел немаленький синий раструб, похожий одновременно и на граненый конус старинного патефона, и на увеличенный феей-гигантоманкой цветок садового вьюнка.
     Под картинкой имелась затейливая надпись, которую я не смог прочесть.
     — Так это же машзал возле «Двойки»! Я там год назад чуть ногу в жарке не потерял! — сказал за моим правым плечом Борхес. Оказывается, пока я ошалело пялился в чудо-книгу, он подошел и спокойно встал сзади.
     — Машзал-то и я узнал. Как не узнать такой интерьерчик? — откликнулся Тополь. — Хотя сам я туда не лазил, только видел на фотографиях. Ты мне лучше объясни, что это за фигня висит на потолке?
     — Да это же «синий колпак»! — удивленно воскликнул Борхес. — Артефакт страшно редкий, встречается только на ЧАЭС. Редкий и практически бесполезный. Его почти никто не берет. Потому что ни один сталкер не в состоянии запихнуть пятиметровую двухтонную дуру в контейнер для артефактов. Нужен либо еще более редкий «редуктор пространства», либо целый воз гравитационных артефактов. Зато «синий колпак» прекрасно убивает все живое, приблизившееся к нему на пятнадцать метров! Не могу вдуплить, зачем Книга показала тебе эту зловредную фигню.
     — А вдруг Книга, или, точнее, коллективное бессознательное посредством этой Книги, мне сейчас как бы намекает, что «синий колпак» горит хорошо? Или взрывается эдак нестыдно?
     — «Колпак» не взрывается. Он антивзрывается, если можно так выразиться. Его этот вот раструб граммофонный — как сливная дыра в ванне, все в себя втягивает. Молекулы, излучения, энергию… Я точно не помню всех подробностей, которые мне как-то профессор Добровольцев, мой постоянный клиент, излагал… Нечему там взрываться, короче.
     — А что, если туда, в этот раструб, из «Раумшлага» зафигачить? — мечтательно предложил Тополь.
     — Из «Раумшлага»? В раструб? А ведь это… Мысль! Минус на минус дает что? Плюс. А плюс в данном случае что? Антивзрыв антивзрыва, то есть ба-альшой взрыв! — загорелся идеей Борхес.
     С минуту мы все трое молчали, размышляя, получится ли на самом деле уработать редкий аномальный колпачок в непростых условиях машинного зала. Но потом мы втроем кивнули друг другу с видом специалистов, дескать, ага, все получается, после чего я обернулся к Филиппову и сказал:
     — Товарищ майор, благодаря Борхесу пенсия вам скорее всего обеспечена. Теперь мы знаем, как устроить ложный взрыв без угрозы для Второго энергоблока. Нам потребуется только робот-кентавр Авель и час времени.
     — Но сразу же предупреждаю: это все — строго после завтрака! — категорично заявил Тополь. — Жрать хочу — умираю. Мне сегодня снилось, что я ограбил товарный вагон, груженный консервными банками с «Завтраком туриста».
     
     Любознательно поводя двумя своими головами, Авель шел бодрой рысью в направлении Первого энергоблока.
     Да-да, я не оговорился! Первого! Дело в том, что подходящий пролом в южной стене машзала находился ближе к Первому энергоблоку, нежели к какому-либо другому.
     Робот-кентавр передвигался на удивление шустро, прокладывая маршрут самым оптимальным образом. Да оно и неудивительно, ведь новейший, прямо из секретной лаборатории датчик аномалий был врезан в центральную бронепластину на его груди.
     Мы с Тополем уже более или менее приловчились ездить на этом исчадии мехоса. А потому в этот раз никто «из седла» не вывалился (а вот ночью я лично улетал головой в кусты дважды — уж очень крутые виражи наша лошадка закладывала).
     Увы, возле машзала напротив Первого энергоблока нам пришлось спешиться. Нормальная дорога закончилась. Теперь нужно было двигаться вперед по узкому, похожему на кишку динозавра лазу, в который Авель никак не протискивался.
     Я полез первым. Тополь — вторым. Авель же степенно пожелал нам счастливого пути своим забавным механическим голосом.
     Вы, может быть, спросите, почему с нами не пошел единственный из группы, кто раньше бывал в машзале — Борхес?
     Не стану наводить тень на плетень и честно отвечу. Несмотря на то, что выглядел Борхес более или менее, он был настолько обессилен общением с темными, что заснул прямо за завтраком. С надкушенным бутербродом в руке. Глаза закрыл и отрубился.
     И чем только мы его не будили! Точь-в-точь как давеча было с Тополем, когда сумасшедшая тусовщица Атанайя перепоила его энергетиком. А что, может, среди темных «Монолита» тоже имеются любители смешивать жесткие психостимуляторы с лимонадом?
     В общем, мы оставили Борхеса в лагере смотреть его изумрудно-зеленые, как джунгли, мутные, как Амазонка, и сложные, как сериал с матримониями, латиноамериканские сны.
     Я искренне надеялся, что мы управимся и без Борхеса. Как говорится, что там трудного в этой рыбалке? Наливай да пей!
     Хотя, конечно, надежды надеждами, а таскаться по ЧАЭС вдвоем занятие исключительно малоприятное.
     Внутри машинного зала висела давящая атмосфера давно покинутого и людьми, и мутантами помещения. Графитово-серые стены. Черный, как земля, потолок. Под цвет жирного крематорского пепла…
     Радиация была такой, что голубым черенковским свечением исходила черная вода в недрах мрачных провалов на месте срезанных мародерами еще в лихие девяностые агрегатов. Более того! Подобным голубым светом истекали и космы ржавых волос, чего я раньше никогда в Зоне не видел.
     При одной только мысли, что вот сейчас нужно будет пройти по этому техногенному бурелому из двутавровых балок, расколотых постаментов турбин, ажурных лестниц и труб — сердце сжималось от тоски и ужаса.
     «Сколько можно таскаться по этим помойкам, ёкарный папенгут?» — спросил я себя. И не знал, что ответить.
     К счастью, «синий колпак» был отлично виден от самого входа в машзал. Что, конечно, не одного меня обнадеживало — увидев его характерный патефонный раструб, Тополь заулыбался во все зубы.
     Я показал ему поднятый вверх указательный палец. Классно, мол. Зашибись!
     Я ведь, как реалист, не исключал и самый тухлый вариант. Что вот мы, влекомые филантропическим порывом помочь майору Филиппову, сюда притащились, а здесь не то что «синего колпака» никакого не видно, но и сам машзал изнутри превратился в те самые неописуемые «there are more things», о которых так красиво говорил Борхес применительно к интерьерам Четвертого энергоблока.
     Мало ли что тут случалось во время Выбросов! Да и вообще, это же чистейшей воды авантюра! Увидели в книге картинку — и потащились за этой картинкой к черту в пасть!
     А если на картинке был изображен машзал позавчерашний? А если машзал трехлетней давности? То-то же!
     — Ну и кто из нас совершит почетный выстрел? — поинтересовался Тополь; он всегда так деликатно подкатывал, когда намеревался сделать что-то первым. — Жребий будем тянуть? Или в камень-ножницы-бумага сыграем?
     — Константин, — устало вздохнул я, — доверяю тебе быть пионером в этом новом для нас деле — антивзрывном провоцировании антивзрывов.
     — Я? Ну и супер! Тогда побыстрее отдай мне свой «Раумшлаг»!
     Тополь зарядил гранатомет одним из двух остававшихся у нас выстрелов, взвел оружие, прицелился. Помедлил чуть, по-охотничьи затаив дыхание. Как вдруг…
     — Слушай, Комбат, а куда стрелять лучше, я все-таки не понимаю? Ну, чтобы с гарантией снаряд внутрь засосало? Прямо в дыру «колпака»? Или куда-то рядом?
     — Не надо мудрствовать лукаво, как учил нас классик. Стреляй прямо в дыру, — благословил друга я.
     И Костя выстрелил.
     
     Насладиться произведенным эффектом ни он, ни я не успели. Потому что тотчас бросились из машзала вон — согласно достигнутой еще верхом на Авеле договоренности.
     Последствия-то стрельбы глубоковакуумным боеприпасом в «синий колпак» были на самом деле совершенно непредсказуемыми. И никем до нас вообще-то неописанными.
     Бьюсь об заклад, что все эти умники, которыми кишмя кишат научные базы Зоны и Призонья, не говоря уже о дешевых университетских кафешках, ни к одному «синему колпаку» не приближались и на сто метров. А уж чтобы стрелять в «колпак» из «Раумшлага» — так и вовсе не было такого и быть не могло.
     Короче, мы с Костей опять находились на переднем крае науки. И по окончании нашего благородного предприятия запросто могли сдаваться да хоть бы и тому же некробиотику Трофиму, пусть напишет про наши адские отжиги очередную диссертацию.
     Результаты нашей диверсии между тем были презанятнейшими.
     «Синий колпак» заработал, как прямоточный воздушно-реактивный двигатель.
     Но только такой невероятный двигатель, у которого реактивная струя бьет в обе стороны: не только из сопла, но и вперед, из воздухозаборника!
     Благодаря чему, собственно, «синий колпак» не улетел мгновенно по третьему закону Ньютона, сорванный с места тягой реактивной струи, а секунд тридцать провисел на месте: тяга обоих потоков рвущейся из него материи, накопленной за предыдущие часы, взаимно уравновешивалась.
     За время своего чудесного извержения «синий колпак» поднял ураган пыли и возогнал настоящий самум острой бетонной крошки.
     Вся эта дрянь летела с такими скоростями, что каждая частичка воздействовала на металлические перекрытия с силой снаряда.
     Крыша машзала обрушилась с апокалиптическим грохотом.
     Обе противоположные стены мгновенно оплыли — как восковые соты, — очутившись в фокусе гиперзвукового горения с температурой под пять тысяч градусов.
     Откровенно говоря, нам с Костей просто повезло. Будь «синий колпак» развернут градусов на двадцать пять к западу, одна из его реактивных струй пришлась бы ровно на ту самую восточную стену «Двойки», которую подручные полковника Буянова вчера безуспешно пытались долбить ракетами. Вследствие чего Второму энергоблоку пришел бы неиллюзорный трындец. А тогда, к гадалке не ходи, с нами жестоко поквитались бы «монолитовцы» — чье слово, увы, ржавыми волосами не порастает…
     Нам даже повезло дважды! Потому что если бы противоположное сопло «синего колпака» было довернуто градусов на двадцать восточнее, то в фокусе горения оказались бы и мы Костей! Тут, как говорится, без комментариев — от нас не осталось бы даже обугленных косточек. И Тополь, и Комбат перешли бы в газообразное состояние быстрее, чем сказали бы «мля!»
     — Я понял, чей это колпак, — с трепетом христианского неофита пробормотал Тополь, глядя на катаклизм со спины улепетывающего Авеля.
     — Ну и чей?
     — Дьявола, конечно.
     Я покивал ему — дьявола так дьявола.
     Когда-то, отдыхая к Крыму, в районе Левадийского парка я наткнулся на красивый, хотя и облупленный дореволюционный особняк с синей табличкой «Санаторий для утомленных офицеров». Так вот мне туда очень-очень хочется. Хоть я и не офицер.
     В общем, как обычно. Хотели взорвать эффектную дымовую шашку, а получилось — устроили карманную Хиросиму!
     
     
Глава 21. Что украл Шестопалов 
     
     It don't take much to please me
     I'm just a simple man…
     «Breakfast In Bed», Deep Purple
     
     Я, как это за мной водится по понедельникам, сидел в баре «Лейка» и ничего не делал.
     Было утро — десять часов тридцать минут.
     Как оно обычно и бывает в барах по утрам, в «Лейке» не наблюдалось ни одной собаки — не считать же двух сонных официанток и Любомира, с педантизмом человекообразного робота протирающего чистые стаканы?
     Я ожидал свой завтрак — омлет и салат «Цезарь» с курицей.
     Передо мной высились два стакана томатного сока и застенчиво потела пятидесятиграммовая рюмашка водки.
     Да-да, скажу я горячим покаянным шепотом, я собирался опохмелиться!
     Добавлю в свое оправдание: я практически никогда не опохмеляюсь. Ни-ког-да. Ибо считаю опохмелку прямой дорогой к алкоголизму. А алкоголизм — болезнью печальной и в чем-то даже тупиковой.
     Но в то утро я решил сделать исключение — ведь передо мной маячил деловой разговор. На деловых же разговорах, пусть и пустячных, принято хоть что-то соображать. А чтобы что-то соображать после толковой гулянки (а воскресенье мы знатно отмечали рождение у сталкера Палпалыча сына от местной пейзанки Настюши) нужно… да-да, опохмелиться!
     Краснея от стыда, я принял, как микстуру, свою водку.
     Быстро запил ее томатным соком и, клянясь до следующего воскресенья не брать в рот ни грамма, стал ждать свой омлет и «Цезарь» с курицей, бессмысленно глядя в окно.
     За окном шел косой, непроглядный дождь. Два беспризорных кобеля — Лайм и Джокер — нехотя плелись через парковку бара «Лейка», низко опустив хвосты и нахмурив мохнатые серые морды. Я подумал, что если нам с Тополем не слишком повезет, то спустя какой-то год наш игривый толстолапик Капсюль запросто превратится в копию такого вот Лайма. Станет таким же нескладным, ребристым и вислоухим кобелем с поволокой отверженного во взоре.
     С другой стороны, если посмотреть на мир глазами оптимиста, которым я где-то в глубине души являюсь, Лайм, в сущности, симпатичная, добрая и очень благодарная псина. Знает команды, подает лапу, даром что старичок, четырнадцатый день рождения скоро отпразднует.
     Наконец новенькая официантка Зина, которой наш неугомонный брат сталкер уже успел дать кличку Балда (за сообразительность!), принесла мне мой омлет.
     Омлет задорно шкварчал на чугунной сковородке.
     Аппетитно пахло жареным луком и шампиньонами.
     Смешно, конечно, с этими шампиньонами выходит, подумал я. Окрестные леса ломятся от ценных грибов — подосиновиков, боровиков, маслят, а всюду, включая наши сталкерские забегаловки вокруг Периметра, все равно готовят грибные блюда исключительно из одних шампиньонов. То есть из грибов, выращенных искусственно на смеси коровьего говна с желтой соломой.
     Сверху золотистое, поджаристое солнышко омлета было присыпано мелко накрошенной зеленью — петрушкой и укропом — и притрушено смесью паприки с черным перцем.
     Не торопясь, медленно, я втянул ноздрями запах.
     Он был чудесный! Непередаваемый!
     Тому, кто никогда не был в Зоне, где правит бал Костлявая, не понять, какую глубинную радость способны приносить бродяге-сталкеру обыденные, сугубо бытовые вещи — вишневый штрудель, бифштекс, шашлык из тигровых креветок… Зона бездуховных обывателей делает из нас, вот что!
     
     Когда в бар вошел ефрейтор Шестопалов, я поначалу вообще не узнал его.
     Начать с того, что теперь на нем была не армейская камуфляжка, а нормальная человеческая одежда — куртка, джинсы, ботинки.
     И даром что куртка у него была кожаной, самого невзыскательного фасона имени вьетнамских рядов вещевого рынка, а джинсы — дешевенькими, с китайских рядов! Я не сноб. К одежде не придираюсь. Я про другое. Про то, что он больше был не «ефрейтор», а «просто Шестопалов», пацан с района. Я проглотил последний кусок омлета и встал, чтобы подать ему руку.
     — Здоров, Комбат, — сказал Шестопалов, беспардонно оглядывая меня с головы до ног. — В Зоне мне казалось, ты ростом повыше.
     — Привет, — сказал я, снисходительно проигнорировав ремарку про рост.
     Что ты хочешь? Молодежь — не задушишь, не убьешь.
     Вдруг я поймал себя на том, что не знаю, а может, просто не помню, как моего собеседника зовут по имени. Вчера вечером, когда ефрейтор звонил, чтобы забить стрелку, он, кажется, представился «Шестопалов, ты должен помнить»… Или имя он все-таки называл? Увы, во время звонка ефрейтора на мой мобильный я рыдал слезами под самый популярный хит сезона, пьяный в дым. Хит назывался «Весна на Заречной улице». И был посвящен, да-да, Заречной улице мертвого города Припять. Слова у песни были очень душевные:
     
     На этой улице отмычкой
     Гонял по крышам я зомбей,
     И здесь на этом перекрестке
     Я с группой встретился своей…
     
     Или следующий куплет — душевный такой! Вот послушайте:
     
     Я не хочу судьбу иную,
     На артефакт не променять
     Лощину ту у Агропрома
     Что в люди вывела меня!
     
     Спросите, а чем мне эта старая песня так уж нравится, чтобы прямо рыдать? Так я вам скажу — тем, что она про мою биографию.
     Это меня, меня вывела в люди лощина возле Агропрома. Как-то, за одно утро, я набрал артефактов на десять тысяч уев — были там и «бенгальские огни», и «кристаллы», и «светляки», и «лунный свет»… Да чего только не нашлось! Как будто во сне — тотальная сбыча мечт!
     Все найденное в лощине у Агропрома я загнал торговцу по имени Зулус.
     Да, тогда Зулус нагрел меня как пацана. Но даже на то, что я получил, я смог снять себе в поселке сносную хату с микроволновкой и работающей душевой кабиной, купить юзаную тачку и вообще перейти из категории «подающий надежды бездомный малолетний отмычка» в категорию «начинающий сталкер-добытчик, врастающий корнями в Призонье».
     Впрочем, я отвлекся. Мы же говорили о Шестопалове, который вроде бы не назвал своего имени, а если бы даже и назвал, то я его не запомнил.
     — Чего изволите? — спросила официантка Зина-Балда, вежливо, и как мне показалось, со значением, скалясь Шестопалову.
     — Мне — воды. Если можно кипяченой… А то бабла совсем нету, — как-то сразу застеснялся он.
     Мне стало жаль солдатика. Да и его честность меня приятно удивила. Большинство моих приятелей сталкеров лучше сдохнут, чем признаются, что у них «бабла нету». Будут до последнего изображать из себя олигархов в гриме и заказывать «гуава коладу» со всяким «май таем».
     — Да не парься ты, Шестопалов. Я угощаю. Пиво здесь хорошее, особенно ирландское. Кофе тоже ничего, но надо заказывать турецкий, все остальные сорта наливают из кофе-машины, а она тут та еще… Да и позавтракать не грех, когда угощают.
     — Я уже завтракал. Картохи отварил.
     — Вас в казарме, что ли, совсем не кормят?
     — Так-то кормят. Да я в отпуске сейчас.
     — Если в отпуске, почему домой не уехал?
     — Я бы уехал. Да вот бабла нету, — с обезоруживающей прямотой напомнил Шестопалов и его лицо, лицо простодушного громилы, вдруг исказилось неожиданной, но уже виденной мною гримасой детской какой-то плаксивости. — Я за этим и звонил вчера.
     — Так чем же я могу помочь?
     Я весь как-то внутренне собрался, приготовившись к просьбам, коих я слышал десятки, научить «жить по-сталкерски», «добывать артефакты и все такое». Мысленно я уже прикидывал, в каких выражениях ефрейтору отказать, чтобы повежливей и без обид. Или в каких выражениях дать совет очередному кандидату в сталкеры, чтоб не слишком его обнадеживать «подъемами» и сладкой якобы жизнью.
     Однако Шестопалов заговорил совсем не о нашем стремном промысле.
     — Тут такое дело, — начал он своим гугнивым голосом. — В общем, помнишь, что там было, в этом Пятом энергоблоке, так?
     — Хрен забудешь.
     — Помнишь того пидора… Бена или как там? Ученого? Ну, белого такого. В белой рубашке?
     — В халате?
     — Ага, в халате.
     — Помню.
     — А ту его лабораторию помнишь? Где я в такие как бы ворота был вставлен, ну?
     — Естественно.
     — Там рядом кабинет один был. Ну, этого Бена, или как там…
     — Кабинет?
     — Да. Помнишь?
     — Ну, допустим.
     — Так вот я там… ну… у черта этого… кое-что взял. Перед тем еще, как к вам с товарищем майором спуститься.
     — «У черта этого» — в смысле у Вениамина Тау, да?
     — Типа. У ученого! — подтвердил ефрейтор.
     — А «взял» — означает «скоммуниздил»? — продолжал проявлять догадливость я.
     — Ну, практически.
     — И что теперь? Если пришел ко мне исповедаться, что, дескать, совершил грех воровства, так это не по адресу! Ближайшая церковь — храм Иоанна Предтечи в поселке Малеевка. Работает каждый день с десяти до восемнадцати, службы по воскресеньям.
     — А чего мне исповедаться? — вдруг окрысился ефрейтор, будто я его обвинял. — Он меня, этот альбинос, значит, как подопытную крысу попользовал, а я у него даже взять ничего не могу? Это справедливо, ты считаешь?
     Я вдруг подумал, что хотя воровство и не красит ефрейтора Шестопалова, все же в чем-то он прав. Например, в том, что действительно бывают такие расклады, когда «зуб за зуб, око за око». Да и с какой стати мне жалеть барахлишко зарвавшегося альбиноса, который сейчас небось валяется на пляже какого-нибудь Красного моря, дует манговый сок, слушает арабскую попсяру и радуется жизни, пока я тут мордуюсь?
     — Да я не против, собственно, — спокойно сказал я. — Взял и взял.
     Шестопалов успокоился так же быстро, как и вскипел.
     — Мне надо, чтобы ты мне помог, Комбат. Сбыть кому-нибудь эти вот вещицы. Может быть, сам их возьмешь? Потому что я не разбираюсь во всей это фигне. А мне очень-очень срочно деньги нужны.
     С этими словами он вывалил на столик передо мной содержимое своей спортивной сумки.
     Я навел на резкость.
     Так-так. Тут у нас три флэшки. Цена им копеечная.
     Тут у нас что? Коробка с дисками. Все, за исключением одного, кажутся совсем новыми. Этому добру тоже цена ломаный грош в базарный день.
     А это что? Похоже на внешний винт. Но в какой-то чудной защитной рубашке, что ли.
     — Винчестер?
     — Ну… Может, и винчестер, — сказал Шестопалов и посмотрел на меня искательно. По его глазам я понял: он не очень точно знает, что это такое.
     — Где ты его взял?
     — Там, в той комнате, компьютер стоял. А к компьютеру была эта фигня пристегнута.
     — Ага… А ты не знаешь, что там?
     — Да откуда?
     — Ну, можно к ноутбуку было подсоединить и посмотреть.
     — Откуда у меня ноутбук? — усмехнулся Шестопалов. — Я парень спортивный.
     Я пожал плечами. Мне всегда казалось, что в наши тотально электронные времена ноутбуки есть у всех, даже у самых простых и простейших. Включая домашних хомяков, пруссаков и инфузорий туфелек.
     — Ну так давай посмотрим, что там. Если что-то ценное — какая-то важная информация, например, или интересные съемки, — этот винт можно будет дорого продать. Деньги поделим пятьдесят на пятьдесят…
     — Давай! Давай! — нетерпеливо заерзал на стуле Шестопалов. — А то меня мамка с сестренкой в Брянске ждут!
     Бежать домой за ноутбуком было лень. Поэтому я поплелся с просьбой занять ноут к Хуаресу, в подсобку.
     К счастью, заслуженный деятель хабарозакупочного промысла был на месте — делал отметки в какой-то ведомости и натягивал розовые резинки на неряшливые стопки денежных купюр.
     Через пару минут я уже сидел рядом с Шестопаловым и делал судорожные попытки разобраться, есть ли хоть что-нибудь ценное среди уворованного ефрейтором из лаборатории Бена Тау барахла.
     Увы и ах! Либо инфоносители были беспорочно чисты, либо закрыты, запаролены и вообще надежно защищены. В общем, ничего не читалось, кроме одного-единственного директория, где Тау, а это был его переносной винчестер, хранил любимые порноролики с разнузданными вислозадыми негритянками.
     — Ну как? — с надеждой спросил Шестопалов.
     — Как-как… Если мне удастся найти человека, который ломанет все эти пароли, если мне удастся посмотреть, какая масть у кота в мешке, которого ты мне принес, вот тогда, возможно, за это удастся выручить какую-нибудь живую наличность.
     — Ну типа сколько?
     — Без понятия. В районе пятисот уев… Ну, может, и больше.
     Шестопалов смолк и засопел. Как видно, принимал какое-то важное для себя решение. И принял.
     — Слушай, Комбат, а купи у меня все это, а? — Шестопалов обвел скругляющим жестом лежащие на столе фиговины и винчестер. — За… полторы штуки уев?
     Я вытаращил глаза от этой наглости.
     — Чего-о?
     — Ну купи, а? — Шестопалов умоляюще посмотрел мне в глаза. — У меня времени нет дожидаться, пока вы все эти пароли сломаете, пока ты продашь кому-нибудь. Мне домой страсть как надо… Ну правда надо! А ты зато, ну, когда пароли сломаешь, сможешь это продать задорого.
     — Ты осознаешь вообще, Шестопалов, — угрожающе начал я, стряхивая с плеч похмельное офигение, — что запросто может быть так, что на этом винте нет вообще ничего ценного? Осознаешь?
     — Ну… Так-то оно может быть… Но интуиция мне подсказывает, что штука это ценная!
     — Интуиция?
     — Да, интуиция! — Ефрейтор Шестопалов был непрошибаем. И даже сделал умное лицо.
     Я уже хотел было прочесть ему лекцию на тему «Как обстоят дела в реальной реальности и откуда берутся деньги», но вдруг… мне стало его по-человечески жаль. Вот просто накатило. До слез. И я, не давая себе опомниться, полез за бумажником. Отсчитал штуку. И через стол передал ефрейтору.
     — Вот. Держи.
     — Но тут только штука, — протянул Шестопалов, вдосталь пошуршав зелеными купюрами.
     — Бери штуку, пока дают, товарищ ефрейтор. И имей в виду, что эту штуку я тебе даю просто потому, что люди должны помогать друг другу. Просто потому, что у меня из-за того, что я ишачу с утра и до ночи в Зоне, какие-то деньги водятся, а у тебя, судя по всему, нет. То есть с моей стороны этот жест — чистая благотворительность. Эти купюры — они, так сказать, идут в фонд помощи жертвам генетических экспериментов профессора Вениамина Тау.
     Шестопалов подавленно молчал. А я продолжал поточить:
     — У меня лично нет никаких интуиций по поводу этого винчестера, Шестопалов. Я попробую отдать его специалистам. Но чтобы отдать его специалистам, мне придется снова же заплатить деньги. Потому что специалисты — они, сука, ушлые. И деньги трындец как любят. Потом, если на этом винчестере что-то найдется, я попробую это «что-то» продать. А кому продать? Сразу мне приходит в голову только Рыбин. Помнишь такого крутого перца? Ну а если у Рыбина уже есть такой же винчестер? Или, по-твоему, что скоммуниздил ты не мог скоммуниздить сам Рыбин со своим спецназом?
     Ответом мне было сосредоточенное молчание. Похоже, я плевал прямо в нежную ефрейторскую душу.
     — В общем, хочешь — бери деньги. А не хочешь — сам возись с винтом, звони Рыбину, я даже телефончик тебе мобильный могу дать по дружбе. Напорешься на секретаршу — скажешь, что от Володи Комбата.
     Дослушав меня, Шестопалов встал, сделал рожу кирпичом, сложил полученную от меня наличность пополам, заткнул ее в задний карман брюк и, ни слова не говоря, удалился.
     Лишь только возле дверей «Лейки» он остановился, словно бы что-то припомнив. Обернулся ко мне. И, не глядя мне в глаза, сбивчиво пробормотал:
     — В общем, спасибо. Ну и заодно досвидос.
     «Досвидос» — это значит «до свидания», помнил я.
     
     
Эпилог 
     
     Наступал вечер и этот вечер отнюдь не обещал быть томным.
     Отвалившись на спинку диванчика, я сидел за своим любимым столиком и ждал… да-да, Рыбина! И это ожидание пробуждало во мне ощущение дежавю, в простом народе известное как «где-то я все это уже видел».
     В левой руке у меня был стакан с первосортным французским кальвадосом цвета меди. В правой руке дымила пузатенькая сигара — хоть я и не курю, купил ее втридорога чисто для понта.
     На столе передо мной лежал тот самый винчестер, который я приобрел у обнищавшего ефрейтора Шестопалова. Но я не смотрел на него. Был физически не в состоянии — до того он мне остохренел.
     А на неширокой сцене нашего бара, перед вечно фонящим микрофоном, репетировала свой номер певица Мышка. Да-да, такой у певицы был сценический псевдоним.
     Мышку принесло в наши края ледяным ветром эмансипации от мамы и папы. История была стандартной: сама из провинции, не поступила в столичный Институт искусств им. Киркорова, на экономический поступать не стала из чувства протеста, в пух и прах рассорилась с родителями, уехала в никуда, искать счастья и правды жизни, и теперь распродает остатки качественного домашнего воспитания, а именно умение что-то там такое петь под аккомпанемент знающего десять тысяч песен синтезатора.
     Уже две недели Мышка строила мне глазки и, что называется, не давала проходу. Как видно, я казался ей представителем той самой «реальной жизни», в поисках которой она смылась из шипящих шампанским столиц в эту задницу.
     Скажу честно, мне Мышка совсем не нравилась. Точнее так: она, возможно, понравилась бы мне, если бы я был лет на десять моложе. А так… Хуже малолеток — только малолетки, прикидывающиеся взрослыми.
     Мышка поправила прическу, отклячила попу (ей казалось, это страшно эротично) и, включив музыку для аккомпанемента, запела тоненьким девчачьим сопрано:
     
     Мне любимый мой принес
     Артефакт под самый нос
     И сказал, что это лан-ды-ши!
     Но меня не проведешь,
     Он на ландыш не похож,
     Артефакт — ведь он большой,
     а ландыш маленький!
     
     Все, кто был в ту минуту баре, заулыбались — песенка про ландыши, скажу по своему барному опыту, который у меня немалый, всегда собирает аплодисменты и такие улыбочки. А где аплодисменты-улыбочки — там и щедрые чаевые. Мышки на них живут, делают себе эпиляции и покупают пояса для чулок.
     Тем временем настало время припева и Мышка принялась азартно горланить:
     
     Ландыши, ландыши,
     Сталкеру Вове приве-ет!
     Ландыши, ландыши,
     Белый букет!
     
     На «сталкере Вове» я встрепенулся. Судя по тому воздушному поцелую, который мне послала певица со сцены, под «сталкером Вовой» имелся в виду я.
     «Господи, избави нас от друзей, а с врагами я разделаюсь сам», — вспомнилось мне.
     Собственно, к друзьям у меня претензий не было. За Тополя я по-прежнему готов прыгнуть в «воронку». А вот к мышкам — к ним претензии были. Так и вижу всю эту историю от «ландышей» до самого конца — обиды, пьяные истерики, требования, признания, опять пьяные истерики и хлопанья дверьми.
     
     Пусть подруги говорят:
     «Спать со сталкером нельзя»,
     Но он весь очарование!
     Артефактами без слов
     Выражает он любовь,
     Ох, скорей бы на свида-ни-е!
     
     Певица Мышка извивалась, как гадюка, томно глядя в потолок и зазывно тряся своими крашеными локонами.
     «Хрен тебе, а не свидание!» — зло подумал я.
     Не то чтобы я не мог пойти навстречу по уши влюбившейся в меня писюхе. Просто когда я представил, как именно, с каким именно наигранным презрением она начнет рассказывать про школу, про поступление, про своего папу-козла и маму-дуру, как сразу после деревянного секса попросит чипсов, а доев их поинтересуется, что такое куннилингус, про который писали в журнале «Seventeen»…
     В общем, я снова отвернулся к окну, возле которого как раз припарковался автомобиль настолько дешевый и малолитражный, что я сразу заподозрил в нем автомобиль Рыбина. Известного скромника и пропагандиста «жизни по средствам».
     Потом посмотрел на винчестер — не исчез ли, пока я Мышку слушал?
     Еще не хватало, чтобы он исчез после всех тех мучений, что мы с Синоптиком ради него перетерпели! К слову, Синоптик возился с этим винчестером добрых шесть дней. Даже помощь всероссийского клуба хакеров попросил! И стоило мне это удовольствие в два раза больше, чем я заплатил Шестопалову!
     Но судьба вознаградила меня. На винчестере была техническая документация по генному процессору. Настоящая. Секретная. Не известная Рыбину. И Рыбин пообещал ее купить!
     Это было бы здорово. Не только потому, что бабло — оно всегда побеждает зло. А и потому, что подтверждает поговорку, которая мне с детства нравится, про деньги, которые идут к деньгам.
     
     И вот Рыбин сидел передо мной — такой же скрытный, опасный и деловой, как и когда-то давно, во времена моего романа с лихтенштейнской принцессой Ильзой. Только в ухе у Рыбина теперь был не бриллиант, а сапфир. Может, и поддельный сапфир, но такой же бездонный и черно-синий, какими бывают сапфиры настоящие («А вдруг это какой-то масонский знак? Который говорит о ранге масона? И то, что теперь сапфир, а раньше был бриллиант, говорит, что адепта повысили… Или, наоборот, понизили?»).
     Формальности остались позади — Рыбин проверил информацию с винчестера на подлинность, остался ею доволен, и теперь мы говорили о моем гонораре.
     — Опять, что ли, банковское золото потребуешь? Как в прошлый раз? — устало осведомился Рыбин.
     — Нет. В этот раз выначиваться не буду с этим золотом. Если понты отбросить — геморрой один.
     — А я тебя еще в прошлый раз предупреждал, — сказал Рыбин и скроил презрительную гримасу, — бери деньгами!
     — Не предупреждал ты!
     — Предупреждал.
     — Рассказывай… В прошлый раз мы вообще, кажется, на «вы» были…
     — А теперь вроде как старые друзья… Или вроде того. — Рыбин в полрта улыбнулся, словно бы показывая, что слово «друзья» для него ну практически ничего не значит.
     «Кто бы мне сказал десять лет назад, что я буду числить в друганах представителя Организации! И не какого-то рядового, а крупного босса! Сволочь из сволочей! Убийцу из убийц! Упыря из упырей! Душителя свобод, гнобителя сталкеров и многое прочее. Смешно», — подумал я, но, конечно, промолчал.
     — В общем, деньги на счет тебе перевести, так? — уточнил Рыбин, пряча винчестер в неброском кожаном портфеле под цвет туфель.
     — Ага, бросай. Там разберемся, — вальяжно махнул рукой я. Мол, доверяю старому партнеру.
     На самом деле я ему действительно доверял. Потому что не доверять мне было лень.
     Однако после сделки Рыбин не заторопился уходить — как, я полагал, он непременно сделает.
     Не брезгуя кухней сталкерской забегаловки, он подозвал Зиночку-Балду, которая третий день сияла свежим фингалом под глазом, заказал себе поесть и выпить.
     Рыбин явно собирался задержаться в «Лейке» на ближайшие полтора часа. Я, однако, скрыл свое удивление. На всякий случай.
     Тем временем на мобильник позвонил Тополь. Интересовался, можно ли ему присоединиться к нашему застолью. Рыбин не возражал.
     А я — так просто был в восторге! Не видел его целые сутки, а это страшно долго по нашим меркам! И потом, лучше бухать с Тополем и Рыбиным, чем просто с Рыбиным. От ихних фээсбэшных шуточек через полчаса челюсти сводит, а в голове начинают роиться однообразные мысли: «Куда катится Россия, если ею управляют люди, начисто лишенные чувства юмора?»
     Тем временем со сцены зазвучали уже знакомые мне слова:
     
     Ландыши, ландыши,
     Сталкеру Вове приве-ет!
     Ландыши, ландыши,
     Белый букет!
     
     И Рыбин, повернувшись ко мне (раньше-то он пялился на певицу Мышку), одобрительно оскалился.
     — Это про тебя, что ли, Комбат? — подмигнув, спросил он.
     — Понятия не имею, — соврал я. — Я с ней плохо знаком!
     Рыбин был явно обнадежен моими словами про непричастность к Мышке.
     — А она симпатичная, — как-то очень по-хозяйски заметил он. — И декольте у нее такое, ну… грамотное. И чулочки эти… Сексуально!
     — Ну, как по мне, так на любителя, — вяло отозвался я.
     По Рыбину было сразу видно, что в заведения вроде «Лейки» его заносит нечасто. Иначе ни чулочками, ни торчащими над корсетом сиськами, ни прочими простецкими вокзальными трюками его было бы не пронять.
     А дальше много чего было.
     Явился гуляка Тополь. Уже навеселе и в надетой шиворот-навыворот рубахе.
     Рыбин послал Мышке бутылку шампанского «Кристалл».
     Мышка подумала, что бутылка от меня.
     Рыбин выпил три раза по сто виски (не пойму, почему люди из Организации так привязаны именно к виски, а не, например, к коньяку?) и пошел танцевать «ча-ча-ча» в надежде покорить сердце Мышки.
     Через пятнадцать минут чем-то рассерженная Мышка подошла к нашему столику и дала мне звонкую пощечину. За что?! До сих пор не пойму.
     А Тополю позвонила Атанайя (та самая киевская телка, что до изнеможения поила его энергетиком) и принялась выпиливать Косте мозг явно непонятной ему проблемой…
     Щека горела. Рядом зеленел лицом Тополь, в сотый раз повторяющий в трубку фразу «Конечно, я понимаю твои чувства, милая!»
     Я окинул бар, где низко стелился тяжелый сигаретный дым, усталым взглядом. Мне было до ужаса тошно и скучно. И я не мог понять причины этой тошноты.
     Я закрыл глаза: а вдруг полегчает, если на все это не смотреть? И мне… на самом деле полегчало!
     Потому что перед своим мысленным взором я увидел… заплаканное и нежное лицо Лейлы, изысканно прекрасной и ни одной капельки не вульгарной танцовщицы из киевского кабаре «Овация». Лейла смотрела на меня с тоской и надеждой, как смотрела когда-то, когда мы засыпали лишь под утро, тесно-тесно обнявшись.
     И вдруг меня осенило по вопросу «Что делать?» Не иначе как из ноосферы пришло!
     Я извинился перед своими собутыльниками Тополем и Рыбиным и вышел на крыльцо бара.
     На крыльце потрескивал морозец. Минус пять, не меньше. Я зябко поежился в своей футболке с надписью «Шайзе». Близоруко посмотрел в неосвещенную, черно-серую даль, где-то там Периметр…
     Потом вытащил из кармана свой мобильный. И вдохнув полной грудью — для храбрости, — набрал номер Лейлы. Я знал, через полчаса у нее обычно начинается выступление, значит, сейчас она как раз в гримерке, надевает браслеты и пояс, застегивает особенный такой лифчик, обшитый золотыми монетками, а значит, мобильник еще не выключила.
     Через десять гудков трубку наконец взяли.
     — Можно я приеду? — спросил я любимую, пропустив приветствия, объяснения и прочие «как дела?».
     — Приезжай, — приветливо ответила она.
     
     Полковник Буянов выбрался из уютных, но душных бронированных недр своей командирской машины на базе старого доброго БТР-50 и с удовольствием вдохнул полной грудью холодный воздух Зоны.
     По левую руку от него высились зловещие многоэтажки мертвого города Припять. Южнее из дымки выпирала приметная труба, главный ориентир для ЧАЭС вообще и Четвертого энергоблока в частности.
     Впереди, остановившись, но не заглушив двигатели, коптила и фыркала густая цепь боевых машин. Среди них можно было видеть и отечественные БТР-100, и немецкие «Фухсы», и даже крошечные «Визели» — те самые, что проезжают и под столом.
     Боевые порядки растянулись от окраин города (куда лезть совершенно не хотелось) через руины завода железобетонных изделий до колхоза, который Буянов уже привык вслед за сталкерами называть «Хиросимой».
     Все уровни Зоны, которые войска Анфора оставили у себя в тылу, были уже «причесаны», как выражался подполковник Октябрев, и «оформлены», как говорил майор Филиппов.
     Тому способствовали два обстоятельства.
     Первое: Выбросов больше не было.
     Второе: под видом понтонного парка ППС-2024 в Зону прибыли новейшие установки ПАНАКТ — подавители аномальной активности.
     Большинство ПАНАКТов были стационарно развернуты на Речном Кордоне и на немногочисленных сухих пригорках Затона. Но три машины шли сейчас прямо вместе с командирским БТР-50 Буянова.
     Выглядели они сюрреалистично. Над мощными четырехосными тягачами были подняты высокие телескопические мачты, формирующие букву П. Под перекладиной П болталась стальная сеть излучателя. В общем, по полю ехали этакие громадные футбольные ворота на колесном шасси.
     Комично? Комично. Зато в створе излучения ворот, а излучали они прилично, рассасывались любые аномалии. Это были подлинные убийцы Зоны!
     Буянов поднес к глазам бинокль и вперил острый взгляд в Четвертый энергоблок.
     По прямой до него оставалось ровно пять километров и полковник был уверен, что теперь эти пять километров очень даже преодолимы.
     — Ну что, товарищи незаконно вооруженные темные, пришло время делиться Монолитом с силами добра… — проворчал полковник себе под нос и улыбнулся рассеянной улыбкой человека, занятого любимым делом.
     
     2
     
     
